– Проклятье. Твои руки. Мама, помоги! – крикнул Марк, обернувшись, но его мать застыла, побледнев.

– Призрак. Ох. Призрак… – прошептала она, а потом подбежала к ним. – Здесь небезопасно. Нужно уходить! – Она схватила Марка и попыталась взять Суджин за запястье, но та отдернула руку. В тот момент, когда их взгляды пересеклись, произошло понимание. Суджин хотела этого. Суджин была причиной всего, что случилось, и ей не помочь. Они могут только уйти.

Словно яростный вихрь, миссис Мун вытащила своего мужа и протестующего сына за дверь в дождь. Вскоре послышались звук двигателя и скрип гравия – они отъехали от дома.

Суджин протянула дрожащую руку к обгоревшей бумаге, пытаясь распрямить ее, но, обугленная и вымокшая, та распалась.

– Ты, – прошептал отец. Такого голоса она никогда у него не слышала: в нем звучала ненависть, от которой у Суджин перехватило дыхание. Не так она представляла момент, когда он узнает.

Нужно было признаться еще тогда, когда она закопала зуб сестры. Принять его утешения в ту ночь, когда слова Бентли, сказанные у костра, рассекли ее надвое. Нужно было признаться, когда Мираэ после бала начала вести себя непредсказуемо. Теперь слишком поздно. Теперь у них не осталось времени.

Суджин медленно повернулась. Отец нависал над ней, словно сжимая воздух в кулаках, близкий к тому, чтобы ударить.

– Что ты сделала?

– Я… – слова давались с трудом. Вода капнула ей на лоб с потолочных досок.

– Суджин. Что ты сделала? – Его костяшки побелели. Если он ударит ее, она не сможет его ни в чем обвинить. Но он не стал. Он отошел, разглядывая свои кулаки, словно собравшаяся в них агрессия удивляла его самого. На одну половину его лица падал странный синий свет, напоминающий отблески телевизора, а вторая оставалась погруженной в тень. Но телевизор не включали, и здесь не было ничего, что могло бы излучать такой льдистый свет. Суджин заметила его источник одновременно с отцом, и они вместе метнулись к окну.

Ноги у нее подогнулись. Коттедж горел. Хотя его заслоняли деревья, она видела свет. Но не алое пламя горящей древесины, а синее сияние, которое охватывало все здание.

– Она там, – прошептала Суджин. Затем, стряхнув с себя оцепенение, закричала: – Она там!

Они выбежали из дома и босиком промчались через двор к горящему коттеджу. Только… он не горел. Теперь, когда они оказались ближе, Суджин увидела. Ярко-синее пламя не испускало жар, и, хотя оно лизало деревянные доски дома и кусты вокруг, ничего не сгорало. Она протянула руку к странному огню, позволила ему облизать ее пострадавшие пальцы, и его прикосновение показалось ей холодным.

Словно сомнамбулы, Суджин с отцом открыли дверь и вошли в коттедж. Внутри все заливал синий свет. Синий огонь поднимался по шторам, плясал на мраморных столешницах. Линолеум пропитался холодом. По древнему телевизору шло «Колесо фортуны», огонь обвивал антенну. Мираэ здесь не было.

– Онни, – позвала Суджин, глядя на огонь, который ничего не сжигал. Отец подошел к ней, прерывисто дыша.

– Ее нет, – сказал он.

Но в этот момент Суджин услышала. Даже сейчас, когда все освещало потустороннее пламя, она слышала звук бегущей воды.

Она прошла к ванной, открыла дверь и обнаружила сестру внутри. Та лежала в позе эмбриона на полу под потоком воды, льющейся из душа. Но что-то было не так. В отличие от остальной части коттеджа, которая горела, не сгорая, тело Мираэ шипело, испуская тонкий черный дым, пахнущий горелым мясом. Суджин вспомнила камин, то, как имя сестры обуглилось в огне.