|
Но тут бывший ювелир почувствовал стыд - неосознанный мимолетный стыд за ту поспешность, с какой он наводил справки. - Вы же понимаете, - сказал он, - что я так сразу обо всем спрашиваю потому, что хочу оградить сына от неприятностей, которых он может и не предвидеть. Иногда бывают долги, запутанные дела, мало ли что, и можно попасть в затруднительное положение. Не мне ведь получать наследство, я справляюсь ради малыша. Жана всегда звали в семье "малышом", хотя он был голову выше Пьера. Госпожа Ролан, словно очнувшись от сна и смутно припоминая что-то далекое, почти позабытое, о чем когда-то слышала, - а быть может, ей только померещилось, - проговорила, запинаясь: - Вы, кажется, сказали, что наш бедный друг оставил наследство моему сыну Жану? - Да" сударыня. Тогда она добавила просто: - Я очень рада: это доказывает, что он нас любил. Ролан поднялся: - Вам угодно, дорогой мэтр, чтобы сын мой тотчас же дал письменное согласие? - Нет, нет, господин Ролан. Завтра. Завтра у меня в конторе, в два часа, если вам удобно. - Конечно, конечно, еще бы! Госпожа Ролан тоже поднялась, улыбаясь сквозь слезы: она подошла к нотариусу, положила руку на спинку его кресла и, глядя на г-на Леканю растроганным и благодарным взглядом матери, спросила: - Чашечку чаю? - Теперь пожалуйста, сударыня, с удовольствием. Позвали служанку, она принесла сначала сухое печенье - пресные и ломкие английские бисквиты, как будто предназначенные для клюва попугаев, которые хранятся в наглухо запаянных металлических банках, чтобы выдержать кругосветное путешествие. Потом она пошла за суровыми салфетками, теми сложенными вчетверо чайными салфетками, которые никогда не стираются в небогатых семьях. В третий раз она вернулась с сахарницей и чашками, а затем отправилась вскипятить воду. Все молча ждали. Говорить никому не хотелось; о многом следовало подумать, а сказать было нечего. Одна только г-жа Ролан пыталась поддерживать разговор. Она рассказала о рыбной ловле, превозносила "Жемчужину", хвалила г-жу Роземильи. - Она прелестна, прелестна, - поддакивал нотариус. Ролан-отец, опершись о камин, - как бывало зимой, когда горел огонь, - засунул руки в карманы и вытянул губы, словно собираясь засвистеть: его томило неодолимое желание дать волю своему ликованию. Братья, одинаково закинув ногу на ногу, сидели в двух одинаковых креслах по левую и правую сторону круглого стола, стоявшего посреди комнаты, и пристально смотрели перед собой; сходство позы еще сильней подчеркивало разницу в выражении их лиц. Наконец подали чай. Нотариус взял чашку, положил сахару и выпил чай, предварительно накрошив в него небольшой бисквит, слишком твердый, чтобы его разгрызть; потом он встал, пожал руки и вышел. - Итак, - повторил Ролан, прощаясь с гостем, - завтра в два часа, у вас в конторе. - Да, завтра в два. Жан не промолвил ни слова. После ухода нотариуса некоторое время еще длилось молчание, затем старик Ролан, хлопнув обеими руками по плечам младшего сына, воскликнул: - Что же ты, подлец, не поцелуешь меня? Жан улыбнулся и поцеловал отца. |
