Живу я легко и беспечно,

 хотя уже склонен к мыслишкам,

 что все мы евреи, конечно,

 но некоторые – слишком.

Много сочной заграничной русской прессы

 я читаю, наслаждаясь и дурея;

 можно выставить еврея из Одессы,

 но не вытравишь Одессу из еврея.

Земля моих великих праотцов

 полна умов нешибкого пошиба,

 и я среди галдящих мудрецов

 молчу, как фаршированная рыба.

Слились две несовместных натуры

 под покровом израильской кровли –

 инвалиды российской культуры

 с партизанами русской торговли.

За мудрость, растворенную в народе,

 за пластику житейских поворотов

 евреи платят матери-природе

 обилием кромешных идиотов.

Душу наблюдениями грея

 начал разбираться в нашем вкусе я:

 жанровая родина еврея –

 всюду, где торговля и дискуссия.

Я счастлив, что жив и неистов

 тяжелый моральный урод –

 мой пакостный, шустрый, корыстный

 настырно живучий народ.

Еврей не каждый виноват,

 что он еврей на белом свете,

 но у него возможен брат,

 а за него еврей в ответе.

Евреев тянет все подвигать

 и улучшению подвергнуть,

 и надо вовремя их выгнать,

 чтоб неприятностей избегнуть.

Не терпит еврейская страстность

 елейного меда растления:

 еврею вредна безопасность,

 покой и любовь населения.

Как не скрывайся в чуждой вере,

 у всех народов и времен

 еврей заочно к высшей мере

 всегда бывал приговорен.

Особенный знак на себе мы несем,

 всевластной руки своеволие,

 поскольку евреи виновны во всем,

 а в чем не виновны – тем более.

Под пятой у любой системы –

 очень важно заметить это –

 возводили мы сами стены

 наших тесных и гиблых гетто.

Нельзя, когда в душе разброд,

 чтоб дух темнел и чах;

 не должен быть уныл народ,

 который жгли в печах.

Евреи знали унижение

 под игом тьмы поработителей,

 но потерпевши поражение,

 переживали победителей.

Пустившись по белому свету,

 готовый к любой неизвестности,

 еврей заселяет планету,

 меняясь по образу местности.

Спеша кто куда из-под бешенной власти,

 евреи разъехались круто,

 чем очень и очень довольны. А счастье –

 оно не пришло почему-то.

Варясь в густой еврейской каше,

 смотрю вокруг, угрюм и тих:

 кишмя кишат сплошные наши,

 но мало подлинно своих.

Мне одна догадка душу точит,

 вижу ее правильность везде:

 каждый, кто живет не там, где хочет –

 вреден окружающей среде.

Навеки предан я загадочной стране,

 где тени древние теснятся к изголовью,

 а чувства – разные полощутся во мне:

 люблю евреев я, но странною любовью.