После очередной неудачной попытки я забросил эту идею и снова вышел на улицу. Солнце уже начало клониться к горизонту, заволакивавшая небо дымка стала еще более осязаемой, но облаков по‑прежнему не было. Тени, спрятавшиеся в полдень от палящих лучей, потихоньку выползали из‑под громадин‑домов и блаженно простирались на нагретом асфальте. На Калго незаметно, но неуклонно опускался вечер.

Мысленно я прикинул маршрут, которым добрался до кафе, и решил возвращаться по другим улицам. В самом деле, какой смысл заново рассматривать дома, которые уже видел?.. А уж чувство направления меня не подведет, тем более что планировка Калго близка к прямоугольной.

И я зашагал, по‑прежнему никуда не торопясь. Маргарет просила зайти к ней вечером, но в нашем мире общепринято, что вечер начинается с шести часов, а сейчас было только начало пятого. Пожалуй, я еще успею и к себе...

Есть ни с чем не сравнимое удовольствие – прогуливаться по послеобеденному Калго, наблюдая за снующими туда‑сюда машинами, за сосредоточенными лицами пешеходов, взгляды которых свободно проходят сквозь тебя, ни на миг не задерживаясь, словно ты невидимка. А еще самому бесцельно блуждать взглядом по ничего для тебя не значащим вывескам, смотреть, как какая‑нибудь сердобольная старушка, остановившись перед подъездом, роется в своей сумочке, а рядом застыла в ожидании бездомная собака; следить за полицейским, что‑то терпеливо объясняющим юному нарушителю дорожного движения. И при этом осознавать, что вся эта суета – это здесь и сейчас, что в других местах все не так, все по‑другому, что жизнь – это не только видимое тобой.

В общем, на сытый желудок в голову всегда начинают лезть умные мысли. Но я снова и снова возвращался к тому, на что обратил мое внимание Клод – к цели моей жизни. К чему я стремлюсь?

Лет тридцать назад я бы с легкостью ответил на этот вопрос. Я бы сказал, что моя цель – достичь совершенства, узнать и увидеть как можно больше, стать эдаким суперменом, умеющим все. За этим я отправился в путешествия, к этому я шел. Вначале.

Были радости побед, были горести поражений, было удивление при виде чего‑нибудь нового. Я с головой погружался в изучение различных премудростей, даже обзаводился собственными учениками, которые подчас едва ли не боготворили меня, считая чуть ли не Мессией, знающим Истину. Но я всегда видел, как мне далеко до Истины. И я бросал учеников, снова собираясь в путь. Я искал.

Проходили годы. Постепенно я осознал, что невозможно охватить бесконечность, и так же постепенно мое движение потеряло смысл. Я продолжал вести привычный образ жизни, но что‑то во мне неуловимо изменилось. Обнаружилось, что где‑то там, впереди, исчезла цель.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: в действительности цели у меня никогда и не было. Настоящей, глубокой цели, ради которой стоило бы жить. Не потому ли я постоянно пытался лезть на рожон, не потому ли так любил поиграть со смертью? Ведь та моя юношеская цель замыкалась на мне самом, а цель не может быть внутри нас. Какой смысл был бы в существовании Бога, если бы Он не творил?..

Не знаю, зачем Клод спросил, но его вопрос заставил меня признаться самому себе в том, на что я всегда старался не обращать внимания. Я вдруг остро почувствовал пустоту. Для чего нужны все те знания, которые я добывал в своих скитаниях? Почему я продолжаю что‑то искать, теперь уже толком не представляя даже, что именно? Когда же я смогу остановиться? И если когда‑нибудь остановлюсь, то снова‑таки для чего?

Весь остаток дороги до своего временного жилища я размышлял над этим. Похоже, странный незнакомец затронул больную для меня тему. Я опять ощутил себя беспомощным подростком, который только что увидел, как велик и сложен мир, и еще не решил для себя, где же его место в этом мире.