Неужели он ошибся? Неправильно понял приглашение? Он начинал терять уверенность. Было тихо, только привычно щебетали птицы, сидящие на елях вокруг шале. Он подергал ручку. Открыто. Это ничего не доказывает, Лили сказала, что они здесь не запирают двери. Он вошел в шале, хотя бы взглянуть, что там творится, и восхитительный аромат готовящегося в духовке блюда слегка рассеял его сомнения.

В центре гостиной стоял стол, накрытый толстой белой хлопчатобумажной скатертью. Выходящее на террасу панорамное окно пропускало вечерний свет и открывало вид на долину. Потрясенный Юго замер.

Но никого не было. Он заметил свечу, горящую у подножия лестницы, затем еще одну, на ступеньке чуть повыше, за ней третью… Они вели наверх. Он удостоверился, что на кухне никого нет, и пошел, следуя за свечами. На площадку выходили четыре двери, одна из них была приотворена, ставни в комнате закрыты, в темноте виднелся лишь слабый свет горящего фитилька. Юго вошел, держа перед собой свой букет. В комнате пахло лилиями. Чья-то рука схватила его и втащила внутрь, другая закрыла дверь. В полумраке он без труда узнал на ощупь буйную шевелюру Лили. Она вырвала цветы у него из рук и бросила на комод. Обхватила его лицо ладонями, приблизила к нему губы. Юго почувствовал, как его захлестнула сладкая эйфория. Он ждал этого поцелуя, даже мечтал о нем. Ее язык был на вкус как ваниль и лесной орех. Сладкий, влажный рот. Горячее, учащенное дыхание. Она прижала его к стене.

– Я хочу тебя, – почти неслышно прошептала она.

Юго позволил себя ласкать, наслаждаясь каждым движением, а потом медленно обхватил ее руками. Ее сильную спину. Округлые бедра. Крепкие ягодицы. Он прижал ее к себе и почувствовал, как ее грудь заполняет его объятия. Его сердце бешено колотилось, но еще сильнее неистовствовал разум, наслаждаясь пробуждением к жизни, которую вдыхала в него Лили.

Желание нарастало. Он отвечал на каждый ее поцелуй, зарывался рукой в ее роскошные волосы, запрокидывал ей голову, чтобы добраться до шеи, плеч, выреза блузки.

Лили расстегнула ее, открыв кружевной лифчик, который Юго сперва погладил, а затем сорвал, и стал жадно целовать ее грудь. Она прижалась к нему, обхватив одной рукой его затылок, а другой – ягодицы, и тяжело дышала. Потом отпрянула назад, увлекая за собой на кровать.

На ночном столике горела ароматическая свеча, и от ее пламени возникали тени – они переплетались, струились неровными потоками, то слабыми, то насыщенными, касались друг друга, сталкивались и сливались между собой.

Юго раздел Лили, пользуясь не столько пальцами, сколько языком, пока она не осталась обнаженной среди простыней. Когда она, в свою очередь, попыталась снять с него свитер, он оттолкнул ее руку, чтобы ласкать ее, схватить, прижать к себе или вогнать в контуры своего тела. Ему хотелось ублажать ее.

Он положил ладонь на ее промежность, нежно погрузился в нее и стал ласкать средним пальцем с медлительностью, не соответствующей желанию, гудящему в его висках. Он поймал ртом ее сосок и стал упиваться им.

Почувствовав, что тоже готов, стащил с себя одежду, они обнялись и проникли друг в друга. Юго – в Лили, а Лили – в Юго. Всей плотью. Всем наслаждением. Они скакали друг на друге, их тела сливались, срастались во влажном блаженстве там, где сплелись их ноги. Спинка кровати вторила стонам, колотясь в такт о стену.

Юго вел в этом танце, потом терял власть. Она то покорялась, то подчиняла его. Они пили дыхание друг друга, сплетались и познавали друг друга, сперва осторожно, потом во всю силу, пока не стали почти одним целым.

Лужица расплавленного воска колыхалась всякий раз, когда кровать ударялась о столик, и растекалась по краям закопченного стекла, чудом не задевая фитиль. Пламя изгибалось от толчков, затем, прямое и гордое, снова возвращалось в исходное положение, снова вздрагивало, трепетало, почти исчезая, и опять вспыхивало сильнее и ярче.