— Вот как? — произнес Крисп. Брови Яковизия также красноречиво выразили его удивление. — Значит, ветер дует из тех краев, верно? Я такого не ожидал, скажу я вам. А зная, как возведен барьер, ты теперь сможешь сквозь него пробиться?

— Это еще предстоит выяснить, — ответил Заид, — но теперь я смотрю на такую попытку с большей надеждой, чем прежде.

— Рад за тебя! — Крисп извлек кувшин с вином из ведерка со снегом и обнаружил, что тот почти пуст. — Барсим! — позвал он. — Я собирался завершить наш ужин, но выяснилось, что нам нужно еще вина. Принеси еще кувшин, а заодно чашу для Заида и для себя. За такие хорошие новости надо выпить.

— Я лично обо всем позабочусь, ваше величество, — пообещал Барсим, и претворил слова в дело.

Время от времени ветер швырял горсть мокрого снега на соломенную крышу каменного домика. В очаге горел огонь, но холод оказался сильнее. Фостий потер онемевшие от стужи руки.

Священник — тот самый, что проповедовал в главном храме Эчмиадзина в день Зимнего солнцеворота, — поклонился супружеской паре средних лет, сидящей рядом за столом, за которым они, несомненно, ели уже много лет. На столешнице лежал ломтик черного хлеба и стояли две чашки вина.

— Мы собрались здесь сегодня с Лаоником и Сидериной, дабы отпраздновать их последнюю трапезу, их последнее соприкосновение с материальным миром и начало их нового путешествия на светлом пути Фоса, — произнес священник.

Кроме Фостия, Оливрии и Сиагрия, в домик набилась толпа друзей и родственников, среди которой легко было различить двух сыновей и дочь супругов и двоих братьев Лаоника. Все, включая Лаоника и Сидерину, выглядели счастливыми и гордились происходящим.

Фостий тоже выглядел счастливым, но во дворце он давно научился напускать на лицо нужное выражение. По сути же, он даже не знал, что и думать. Сидящие за столом мужчина и женщина были явно в здравом рассудке, и им столь же явно не терпелось начать то, что они считали последним шагом земного существования и первым шагом к небесам. «Ну как я должен к этому относиться, — гадал Фостий, если сам никогда не сделаю такой выбор?»

— Помолимся, — сказал священник. Фостий склонил голову и очертил на груди солнечный круг. Все начали нараспев произносить молитву Фосу. Фостий, как и тогда в храме, почувствовал, что молитва звучит более трогательно и искренне, чем когда-либо в столичном Соборе. Эти люди молились от чистого сердца.

С таким же пылом прозвучали и фанасиотские гимны. Фостий знал их не столь хорошо, как остальные собравшиеся; он спотыкался на словах, но подхватывал через строчку-другую. Мелодии гимнов были другими — правда, некоторые одолжены у ортодоксальных гимнов, — но вложенный в них смысл оставался тем же: любовь к благому богу превыше всего, следующий мир важнее этого, а всякое земное удовольствие проистекает от Скотоса, и его следует избегать.

Повернувшись к Лаонику и Сидерине, священник спросил:

— Готовы ли вы отбросить злобность этого мира, сосуда темного бога, и отправиться к свету во владения божьи по ту сторону солнца?

Супруги переглянулись, руки их соприкоснулись. То был жест любви, но любви не чувственной; этим жестом они подтверждали, что свой поступок они совершают вместе.

— Готовы, — без колебаний ответили они. Фостий даже не понял, кто произнес это слово первым.

— Как это прекрасно, — прошептала Оливрия, и Фостию пришлось кивнуть. Еще больше понизив голос, так что ее услышал только он, Оливрия добавила:

— И так страшно.