— Возьмите хлеб, — велел священник. — Разделите и съешьте его. Потом выпейте вино. Никогда больше приманка Скотоса не должна коснуться ваших губ. Скоро тела ваши, которые сами есть грех, умрут; скоро души ваши познают истинную радость воссоединения с владыкой благим и премудрым.

Лаоник был крепким мужчиной с гордым крючковатым носом и густыми кустистыми бровями. Сидерина же в девушках наверняка слыла красавицей; ее лицо до сих пор сохраняло красоту и силу.

«Скоро, — подумал Фостий, — они станут похожи на Страбона».

Эта мысль ужаснула его, но Лаоника и Сидерину, казалось, она вовсе не пугала.

Лаоник разрезал кусочек хлеба и отдал половинку жене, а свою съел, откусив три-четыре раза, и запил вином, выпив чашку до последней капли. Его улыбка осветила весь домик.

— Готово, — гордо произнес он. — Хвала Фосу.

— Хвала Фосу, — эхом отозвались все. — Да приведет тебя к нему светлый путь!

Сидерина доела свою последнюю еду через несколько секунд после Лаоника и вытерла губы льняной салфеткой. Ее глаза блеснули.

— Теперь мне больше не придется маяться и думать, что бы такое приготовить на ужин, — объявила она. Голос у нее был радостный и нетерпеливый; она уже настроилась на встречу с будущим миром. Все семейство рассмеялось вместе с ней.

Даже Фостий поймал себя на том, что улыбается, потому что ее откровенное счастье подействовало и на него, пусть даже он не мог его разделить.

Один из сыновей убрал со стола тарелку, нож и чашки.

— Если благой бог пожелает, они вскоре вдохновят нас присоединиться к вам, — сказал он.

— Надеюсь на это, — отозвался Лаоник. Он встал из-за стола и обнял юношу.

К ним присоединились и остальные члены семьи.

— Будь благословен Фос, владыка благой и премудрый… — затянул священник.

Все снова подхватили молитву.

Фостию показалось, что синерясник вмешался в семейный праздник, да и себя почувствовал на нем лишним. Повернувшись к Оливрии, он прошептал:

— Нам и в самом деле пора уходить.

— Да, полагаю, ты прав, — прошептала она в ответ.

— Благослови вас Фос, друзья, и до встречи на его светлом пути, — напутствовал их Лаоник, когда они подошли к двери.

Выйдя, Фостий натянул капюшон и закутался в плащ, спасаясь от непогоды.

— Ну, — поинтересовалась Оливрия, когда они прошли десяток шагов по улице, — и что ты об этом думаешь?

— Почти то же, что и ты. Прекрасно и одновременно ужасно.

— Ха! — вмешался Сиагрий. — Что прекрасного в том, чтобы превратиться в мешок с костями? — Он высказал ту же мысль, что одолевала Фостия и прежде, только сформулировал ее более откровенно.

Оливрия возмущенно фыркнула, но Фостий, опередив ее, сказал:

— Зрелище веры, реализовавшей себя до конца, всегда прекрасно, даже для таких людей, как я. Моя же вера, боюсь, не столь глубока. Я цепляюсь за жизнь на земле, поэтому, когда вижу тех, кто решил покинуть этот мир, мне становится страшно.

— Мы все его покинем рано или поздно, так зачем торопиться? — поддакнул Сиагрий.

— Истинный фанасиот считает, — сказала Оливрия, выделив слово «истинный», — что этот мир прогнил с момента творения, и потому от него следует отгораживаться и покинуть как можно быстрее.

Ее доводы не поколебали Сиагрия:

— Но кому-то же надо присматривать за теми, кто покидает мир, иначе они оставят его куда быстрее, чем рассчитывали, благодаря солдатам его папаши.