И поэтому ответил он не словами, а осторожно обнял ее за талию. Если бы Оливрия отпрянула, он бы искренне извинился. Он был даже готов убедительно разыграть заику. Но она не отпрянула, а позволила Фостию привлечь ее к себе.

В столице они смотрелись бы вполне естественно: юноша и девушка, счастливые и не обращающие внимания на все прочее.

Даже в Эчмиадзине кое-кто из прохожих улыбался, проходя мимо.

Большинство же, однако, готово было испепелить их возмущенными взглядами за столь откровенное и публичное выражение чувств.

«Святоши вонючие», — подумал Фостий.

Вскоре Оливрия отстранилась. Фостий решил, что она тоже заметила неодобрительность во взглядах прохожих, но она сказала:

— Ходить так с тобой очень приятно, но я не могу с радостью думать об удовольствии после… сам понимаешь, мы ведь совсем недавно видели, как прошла Последняя Трапеза.

— А, вот почему. — В мысли Фостия ворвался внешний мир. Он вспомнил радость на лицах Лаоника и Сидерины, отведавших последний хлеб и последнее вино в своей жизни. — Мне до сих пор трудно представить, что я смогу на такое решиться. Боюсь что я, как и Сиагрий, — только в меньшей степени — существо этого мира.

— В меньшей степени, — согласилась Оливрия. — Что ж, если честно, то и я тоже. Быть может, когда я стану старше, мир тоже сделается мне противен до такой степени, что я захочу его покинуть, но сейчас, даже если все слова Фанасия верны, я не в силах заставить свою плоть полностью отвернуться от него.

— И я, — сказал Фостий. Мир ощущений вновь овладел им, но на этот раз иначе: он шагнул к Оливрии и поцеловал ее. Первое мгновение ее испуганные губы были неподвижны, да и сам Фостий немного испугался, потому что не собирался ее целовать. Но затем ее руки обняли его, повторяя движение его рук, и на несколько считанных ударов сердца кончики их языков соприкоснулись.

Они тут же отпрянули друг от друга — так быстро, что Фостий даже не смог бы сказать, кто сделал это первым.

— Почему ты это сделал? — выдохнула Оливрия.

— Почему? Потому что… — Фостий запнулся. Он и сам этого не знал, по крайней мере, не настолько точно, как знал вкус ягод шелковицы или где в столице находится Собор. — Потому что… — попробовал он снова и вновь запнулся. — Потому что из всех, кто живет в Эчмиадзине, лишь ты одна оказалась по-настоящему добра ко мне. — То была часть правды, а об остальной части он не осмелился и размышлять; его переполняло влечение, а разум твердил, что влечение и греховность есть одно и то же.

Оливрия обдумала его слова и медленно кивнула:

— Доброта есть добродетель, продвигающая человека по светлому пути, связь между двумя душами. — Говоря это, она отвела глаза в сторону. Фостий присмотрелся к ее губам, и они показались ему чуть мягче и полнее, чем до того момента, когда он их коснулся.

Тогда он стал гадать — быть может, и ей сейчас трудно примирить то, во что она верит, с тем, что она чувствует?

Некоторое время они бесцельно бродили по улицам, не касаясь друг друга и погруженные каждый в свои мысли. Затем над верхушками низеньких крыш Фостий разглядел глыбу крепости.

— Пожалуй, нам лучше вернуться, — сказал он. Оливрия с облегчением кивнула, словно радуясь тому, что теперь у них есть куда идти.