— Быстрого воссоединения? — Все верования вкладывают в слова свой смысл. Крисп решил удостовериться, что правильно понял слова Дигена. — А что такое быстрое воссоединение?

— То, к чему уже близок я, — ответил Диген. — Добровольный отказ от плоти, чтобы освободившийся дух вознесся к Фосу.

— Ты имеешь в виду уморить себя голодом? — В тощей шее Дигена еще осталась капля сил, и он еле заметно кивнул. В сердце Криспа медленно просочился ужас: он представил, как Фостий превращается в живой скелет подобно священнику-фанасиоту. Как бы они с ним ни ссорились, пусть даже Фостий мог оказаться не его сыном, но такой судьбы Крисп никогда бы ему не пожелал.

Диген зашептал фанасиотский гимн. Желая выбить из него чопорность святоши, которую он сохранял даже перед лицом приближающейся смерти, Крисп спросил:

— А знаешь ли ты, что Ливаний использовал магию школы Четырех Пророков, чтобы скрыть местонахождение Фостия?

— Он проклят амбициями, — ответил Диген. — Я знаю их след; я распознал их смрад. Ливаний болтает о золотом пути, но Скотос наполнил его сердце жаждой власти.

— И ты якшался с ним, зная, что он, по вашим понятиям, злодей? — Это удивило Криспа; он полагал, что священник-ренегат установил для себя более жесткие стандарты. — И ты продолжаешь утверждать, что идешь по светлому пути фанасиотов? Разве ты не лицемер?

— Нет, потому что амбиции Ливания помогают распространению доктрин святого Фанасия, в то время как ваши доктрины лишь еще больше возвеличивают Скотоса, — заявил Диген. — А у нас зло превращается в добро, ущемляя темного бога.

— Так искренность обращается в выгоду, — сказал Крисп. У него уже давно создалось впечатление, что Ливания больше волнует сам Ливаний, чем светлый путь. В каком-то смысле это делало ересиарха еще опаснее, потому что он мог вести себя более гибко, чем убежденный фанатик. Но с другой стороны, это и ослабляло его: фанатики, благодаря силе своих убеждений, могли иногда заставить своих последователей переносить такие трудности, перед которым спасовал бы обычный здравомыслящий человек.

Крисп немного поразмыслил, но не смог придумать другого вопроса о Фостии или еретиках. Тогда он повернулся к Заиду и сказал:

— Выжми из него все, что сможешь, о бунте в городе и тех, кто в нем участвовал. А затем… — Он смолк.

— Да, и что затем, ваше величество? — спросил маг. — Мы так и позволим ему умирать до самого конца, которого уже недолго ждать?

— Я охотнее отрубил бы ему голову и водрузил ее на Веховом Камне, — угрюмо ответил Крисп. — Но если я сделаю это сейчас, когда он выглядит так, как выглядит, то у городских фанасиотов появится новый святой мученик, а мне такого вовсе не нужно. Пусть он лучше умрет и тихо исчезнет; если благой бог пожелает, вскоре о нем попросту забудут.

— Ты умен и жесток, — пробормотал Диген. — Твоими устами говорит Скотос.

— Если бы мне показалось, что это именно так, то я в то же мгновение сошел бы с трона и сорвал с головы корону, — ответил Крисп. — Моя задача в том, чтобы править империей настолько хорошо, насколько это в моих силах и способностях, а затем передать ее наследнику, дабы он поступил так же. И в мои планы не входит Видесс, раздираемый религиозной враждой.

— Уступи правде, и вражды не станет. — И Диген вновь зашептал гимны.

— Наш разговор бессмыслен, — заявил Крисп. — Я скорее стану строить, чем разрушать, а вы, фанасиоты, — наоборот.