Неподалеку от крепостной стены из какой-то винной лавки, словно джинн из бутылки, появился Сиагрий. Может, он и начал манкировать своими обязанностями соглядатая, но не желал, чтобы Ливаний про это узнал. Бандит уставился на парочку с насмешкой:

— Ну, вы уже уладили все дела с владыкой благим и премудрым?

— Это у Фоса дела с нами, а не у нас с ним, — ответил Фостий.

Сиагрию это понравилось, и он расхохотался, обдав Фостия винными парами, потом ткнул пальцем в сторону ворот:

— А теперь топай в свою клетку, и сам увидишь, как тебя там устроил Фос.

Фостий продолжал идти в сторону крепости. Он давно понял — если Сиагрий заметит, что его грубости причиняют ему боль, то он станет оскорблять Фостия и дальше. Войдя в ворота, он также заметил, насколько крепость стала ему казаться домом. «Но то, что ты с ней свыкся, вовсе не значит, что тебя могут заставить стать одним из них», — сказал он себе.

Но делают ли его одним из них? Он так до сих пор и не разобрался с этим.

Если он вступил на светлый путь фанасиотов, то разве не должен был оказаться здесь по собственной воле?

Во внутреннем дворике крепости стоял Ливаний, наблюдая, как новобранцы мечут дротики. Легкие копья втыкались в охапки соломы, прислоненные к дальней стене. Кое-кто промахивался, и их дротики отскакивали от стены.

Ливаний, никогда не теряющий бдительности, быстро обернулся и посмотрел на вошедших.

— А, младшее величество, — бросил он. Фостию было все равно, как именно он произнес его титул; слова Ливания были лишены даже презрительной вежливости.

Гораздо больше ему не понравился тон ересиарха — тот словно гадал, будет ли от Фостия польза, или он превратится в обузу. Это заставляло Фостия нервничать. Если он не станет полезен Ливанию, то долго ли проживет?

— Отведи его наверх в комнату, Сиагрий, — велел Ливаний; так он мог говорить о собаке или о мешке с мукой.

Когда за ним закрылась дверь крохотной кельи, Фостий понял, что раз он не собирается лишиться своей плотской оболочки тем способом, какой фанасиоты приберегали для своих наиболее набожных представителей, то он вправе предпринять и кое-какие весьма нефанасиотские действия. И едва в его голове мелькнула эта мысль, он вспомнил сладостное прикосновение губ Оливрии к своим губам. Да, фанасиоты этого не одобрят.

Он вспомнил и то, чья Оливрия дочь. Если он попытается бежать, то выдаст она его или нет? А сможет ли помочь? Фостий топнул по холодному полу. Он попросту этого не знал.

Глава 8

Крисп корпел над поправками к закону о тарифах на жир, импортируемый из северо-восточной земли Татагуш, когда в открытую дверь его кабинета деликатно постучал Барсим. Крисп поднял голову.

— Да возрадуется ваше величество, прибыл гонец от мага Заида из здания чиновной службы.

— О, благой бог, быть может, он и в самом деле меня порадует, — воскликнул Крисп. — Пришлите его сюда.

Гонец быстро простерся перед императором, затем сообщил:

— Ваше величество, Заид просил меня передать вам, что ему наконец удалось допросить магическим способом священника-бунтовщика Дигена.

— В самом деле? Тогда в лед этот жир!

— Ваше величество?

— Не обращай внимания. — Чем меньше гонец будет знать о склоках с Татагушем, тем счастливее станет. Крисп встал и вышел вместе с посыльным из кабинета, а затем и из императорской резиденции. Едва он спустился по широким ступеням, к нему пристроились телохранители-халогаи. Крисп испытал чуть ли не детскую радость от того, что на сей раз сумел отделаться от своих зонтоносцев и как бы выиграл очко у Барсима и этикета.

Он не приходил допрашивать Дигена со дня возвращения Яковизия, потому что не видел в этом смысла: фанасиотских оскорблений он наслушался досыта, а нужную ему правду Диген упорно отказывался сообщить.