Довод был грубоват, но весок. Оливрия прикусила губу и взглянула на Фостия, и он понял, что она взывает к нему, чтобы он спас ее от какой-то ужасной судьбы, хотя они с Сиагрием, если говорить честно, находились на одной стороне. Подумав, Фостий выдал лучший из пришедших ему в голову доводов:

— Спасение других от греха не оправдывает собственные грехи.

— Мальчик, о грехах можно говорить, когда знаешь, что это такое, — ехидно заявил Сиагрий. — Ты и сейчас тот же сосунок, каким был, когда вылез между ног своей матери. А как, по-твоему, ты там оказался, если до того кое-кто не поиграл в лошадки?

Фостий действительно над этим размышлял, и с тем же смущением, какое испытывали все задумавшиеся на подобную тему. Он едва не крикнул в ответ, что его родители состояли в законном браке, когда он был зачат, но даже в этом он не был до конца уверен.

По дворцу ходили слухи о том — и перешептывания, если Фостий мог оказаться поблизости, — что Крисп и Дара был любовниками уже тогда, когда Анфим, первый муж Дары, еще сидел на троне. Так что Фостию осталось лишь возмущенно посмотреть на Сиагрия — ответ не такой, какой ему хотелось бы дать, но лучший из имеющихся.

Но такие взгляды соскальзывали с Сиагрия, как с гуся вода, и он, откинув голову, злобно расхохотался, ощутив испытываемое Фостием унижение, а затем развернулся и зашлепал по грязи прочь, словно намекая, что Фостий не будет знать, что делать с возможностью согрешить, даже если такая возможность плюхнется ему на колени.

— Бандюга проклятый, — процедил Фостий — но негромко, чтобы Сиагрий не услышал. — Клянусь благим богом, он знает о грехе достаточно, чтобы вечно торчать во льду; просто позор для светлого пути называть его своим.

— Он не истинный фанасиот, хотя готов спорить о вере, как и любой из нас. — В голосе Оливрии прозвучала тревога, словно она никак не осмеливалась сделать признание, готовое сорваться с ее губ. — Гораздо в большей степени он подручный моего отца.

— И почему меня это не удивляет? — спросил Фостий, до предела нагрузив слова иронией, но тут же пожалел об этом, едва они сорвались с его губ. Если он станет бранить Ливания, его отношения с Оливрией не станут лучше.

— Но и у Криспа, конечно же, есть люди, готовые выполнить любые его приказы, — с вызовом произнесла Оливрия.

— Конечно, есть. Зато он не напускает на себя набожность, отдавая такие приказы, — возразил Фостий, с удивлением прислушиваясь к тому, как сам защищает отца. Причем делает это уже не впервые со дня своего появления в Эчмиадзине.

Почему-то ему не хотелось произносить подобные слова в столице рядом с Криспом.

— Мой отец стремится освободить Видесс, чтобы светлый путь стал реальностью для каждого. Ты ведь не станешь отрицать, что это достойная цель?

«Он стремится к власти, как и любой амбициозный человек», — подумал Фостий, но, не успев произнести это вслух, рассмеялся.

Оливрия обожгла его взглядом.

— Я смеюсь не над тобой, — быстро заверил он. — Просто я подумал, что мы похожи на маленьких детей: «Мой папа может это» — «А мой папа может такое!..»

— А-а… — Она улыбнулась в ответ. — И правда. А о чем бы ты охотнее поговорил, кроме как о том, на что способны наши отцы?

Прозвучавший в вопросе вызов напомнил Фостию об их первой встрече в туннеле где-то под столицей. Если он собирался стать настоящим фанасиотом, о чем Оливрия постоянно напоминала в спорах с Сиагрием, то Фостию полагалось забыть об этой встрече или же помнить о ней как о пройденном испытании.