Отверстия в длинной каменной скамье находились внутри деревянных кабинок, предоставляя непривычную возможность уединения, которая пришлась Фостию по душе. Когда он вошел, три кабинки оказались заняты, пришлось воспользоваться четвертой, самой дальней от двери.

Облегчаясь, он услышал, как следом за ним вошли двое. Один из них недовольно хмыкнул.

— Все занято, — сказал он. По легкому акценту Фостий узнал личного мага Ливания.

Вторым из парочки оказался сам Ливаний.

— Не дергайся, Артапан, — весело произнес он. — Ты ведь не лопнешь, если немного потерпишь, да и я тоже.

— Не называй мое имя! — рявкнул чародей.

— Клянусь благим богом, — рассмеялся Ливаний, — если бы у нас даже в сортирах сидели шпионы, то мы были бы обречены на поражение, еще не начав. Ну вот, парень уже выходит. Иди первый, я подожду.

Фостий уже привел свою одежду в порядок, но из кабинки не вышел, дожидаясь, пока Ливаний войдет в другую и закроет за собой дверь. Когда это произошло, он выскочил из своей кабинки и торопливо вышел из гардероба<!!!>. Он не желал, чтобы Ливаний или Артапан знали, что он их подслушал.

Теперь, узнав имя чародея, он распознал и столь долго не дававший ему покоя акцент. Артапан был из Макурана, и Фостий задумался над тем, что делает в лагере Ливания маг из страны, ставшей вечным врагом Видесса. Разве не мог Ливаний отыскать мага среди фанасиотов?

Через несколько секунд все сомнения отпали. Для человека, выросшего во дворце и волей-неволей впитавшего немало исторических знаний, ответ на этот вопрос оказался очевиден: Артапан служит здесь интересам Царя царей Рабиаба. А как можно лучше услужить интересам Рабиаба, чем поддерживать войну Видесса с самим собой?

Этот вопрос немедленно породил два других. Во-первых, понимает ли Ливаний, что его используют? Или не знает, или добровольно согласился стать марионеткой Макурана, или использует помощь Рабиаба точно так же, как Рабиаб использует его. Фостий попросту не мог представить Ливания безмозглым идиотом. Но из оставшихся альтернатив выбирать оказалось труднее.

Фостий решил отложить эту проблему в сторону. Второй вопрос значил для него гораздо больше: если фанасиоты процветают благодаря помощи Макурана, то что же они тогда твердят об истинности своего учения? Вонзив в такой вопрос зубы, немудрено их и сломать. Стала бы фанасиотская интерпретация веры расти и распространяться без иностранной — да нет, что тут играть словами? — без вражеской помощи? Религиозное ли это по сути своей движение, или скорее политическое? Но если оно чисто политическое, то почему оказалось настолько привлекательным для большого числа видессиан?

Не потрудившись даже раздобыть огарок, Фостий поднялся по лестнице и вошел в свою каморку. Сейчас ему было все равно, насколько здесь темно. Он этого фактически не заметил. Фостий уселся на колченогий стул. Ему придется о многом поразмыслить.

Где-то среди шестеренок и рычагов за стеной Тронной палаты стоял слуга, с отчаянием воспринимая свою бесполезность.

Крисп, огорчив его до глубины души, приказал не поднимать трон, когда перед ним ляжет ниц посол Хатриша.

— Но таков обычай! — простонал слуга.

— Смыслом этого обычая было приводить в изумление иноземных послов, — ответил ему Крисп. — А Трибо этот фокус не приводит в изумление, а лишь заставляет хохотать.