Когда петля затянулась на шее последнего приговорённого, толпа затихла. Не взорвалась ликованием, не закричала от восторга. Просто затихла.

Я видел лица внизу. Женщина в первом ряду стояла с закрытыми глазами и тихо плакала. Пожилой мужчина рядом с ней перекрестился. Кто-то тяжело выдохнул и опустил голову. Кто-то просто смотрел на эшафот с застывшим лицом.

Это не было кровожадностью. Толпа не ревела от восторга, не требовала ещё болье жертв. Люди пришли увидеть, что справедливость возможна. Что виновные могут ответить за свои преступления. Годами пострадавшие знали, кто убил их родных через взятки и воровство. И ничего не могли сделать — потому что преступники были неприкасаемы.

А теперь увидели: виновные ответили. Закон сработал. Не для богатых, не для знатных — для всех.

Толпа начала таять. Тихо, без суеты. Люди расходились молча — им больше не нужно было здесь оставаться. Они получили ответ на вопрос, который мучил годами: будет ли справедливость? Будет. Пусть и запоздалая.

Когда всё закончилось, я развернулся и вошёл во дворец. Особых эмоция не испытывал. Не радости, не удовлетворения. Просто сделал то, что должен был. Как ампутация охваченной гангреной конечности — больно, мерзко, но без этого пациент умрёт.

Владимир замер в шоке. Аристократия не верила своим глазам. Казнить боярина за взятки? Это немыслимо!

Веретинский расправлялся с аристократами за измену — пусть и сфабрикованную, пусть жертвы были невиновны — это понятно, это право государя, так было издревле. Отправить на эшафот боярина, который ничего не совершил, кроме того, что не угодил князю? Приемлемо. Это политика, это борьба за власть, это традиция. Более того, измена — это высокое преступление. Благородное, если можно так выразиться. Заговоры, политические интриги, борьба за власть — это достойно аристократа. Это игра равных. За такое и умереть не стыдно.

Но умереть за взятки? Хищения? Воровство? Это преступление простолюдинов! Карманников, мошенников, разбойников с большой дороги. Это низкое, грязное, недостойное благородного человека обвинение. Боярина можно казнить за несуществующий заговор против князя — и род запомнят с трагическим почтением. Но повесить за реальную кражу — это всё равно что приравнять его к уличному карманнику, обрезающему кошельки на базаре.

Для аристократии сама мысль была оскорбительной. Сфабриковать обвинение в государственной измене и казнить невиновного — это политика, это понятно. Но доказать воровство и повесить виновного — это унижение целого сословия. Как можно ставить боярина в один ряд с каким-то мелким жуликом?

Аристократам казалось, что мир перевернулся. Потому что я только что сказал им: вор — он и есть вор, неважно, украл ли он кошелёк на рынке или миллион из казны. И знатность не делает воровство благороднее.

Все они не понимали главного. Или не хотели понимать. Девятнадцать человек погибли из-за Звенигородского — прямо или косвенно, не имеет значения. Просто он отправил жертв на тот свет через взятки и закрытые дела. Засулич убил тринадцать Стрельцов, лишив их боеприпасов. Скоропадский убил сто семнадцать пациентов, украв деньги на лекарства. Все трое — убийцы. И тот факт, что они не держали оружие в руках, не делал их менее виновными.

Именно поэтому я велел их казнить. Справедливость требовала крови за кровь. А прагматизм требовал показательной устрашающей акции. Остальные триста с лишним арестованных должны были понять: времена изменились. Воровство больше не останется безнаказанным. Статус не защитит. Связи не помогут.

Паника началась на следующий день. Родственники арестованных осаждали дворец, умоляя о помиловании. Дорогостоящие адвокаты пытались найти лазейки в законах. Бояре, оставшиеся на свободе, шептались по углам, боясь, что за ними придут следующими. Те, кто был замешан в коррупции, но ещё не арестован, лихорадочно пытались спрятать следы, уничтожить документы, вывести деньги.