|
Бедняга Жан-Пьер каждый раз морщился, как от зубной боли, когда слышал, что я не смогу отобедать во дворце и прошу собрать мне еды с собой. Человек, обучавшийся кулинарному искусству в Париже, мастер семи соусов и виртуоз фламбирования, был вынужден резать хлеб и накладывать сыр с ветчиной. Однажды он не выдержал и принёс мне «просто бутерброд» — на серебряном подносе, с художественно выложенными ломтиками копчёного лосося, перепелиными яйцами, каперсами и веточкой укропа для «баланса композиции». Я съел это произведение искусства за три минуты, не отрываясь от документов. Француз, чьи усы могли поспорить только с его кулинарнымм мастерство, ушёл, тяжело вздыхая.
Приглашённые судьи работали методично, профессионально, беспристрастно. Именно это и требовалось — чтобы никто не мог обвинить меня в подложном судилище. Я слушал показания, смотрел в глаза обвиняемым, изучал доказательства. Газеты Содружества прислали журналистов — «Голос Пограничья», «Московский вестник», «Новгородские ведомости». Залы судов были набиты публикой. Родственники погибших. Простые горожане. Аристократы из других княжеств, приехавшие посмотреть на невиданное зрелище — суд над боярами за воровство. Во время самих судебных процессов доказательств предоставили столько, что адвокаты подсудимых лишь вяло пытались отбиваться. Банковские выписки. Контракты. Свидетельские показания. Экспертизы. Крылов выстроил обвинение так, что каждое звено в цепочке подтверждалось тремя независимыми источниками. Звенигородский пытался давить авторитетом. Кричал, что служил княжеству сорок лет, что его род — один из древнейших в Содружестве, что его нельзя судить как обычного преступника. Я холодно процедил: — Закон не делает различий между древними родами и простолюдинами. Перед правосудием все равны. Засулич держался тихо, смотрел в пол, бормотал про семью и детей. Но когда прокурор зачитал список погибших бойцов — сорок пять оборванных судеб, оборванных из-за его жадности — зал замер в тишине. Мать одного из погибших Стрельцов кричала с места, пока её не вывели. Скоропадский оправдывался системой. Мол, все так делали, все брали, он не хуже других. Что воровство в медицине — норма, что без взяток ничего не работает. Выбранный нами прокурор хладнокровно разбил эту защиту: даже если все воруют, это не делает воровство законным. А тот факт, что министр считал хищение нормой, только усугублял его вину. Приговоры всем троим я вынес, не тратя лишнего времени на размышления. Смертная казнь через повешение. Полная конфискация имущества. Члены семей, доказанно участвовавшие в схемах — жёны, оформлявшие фиктивные фирмы, сыновья, получавшие долю от откатов — каторга сроком от десяти до пятнадцати лет. Казни назначили на площади перед дворцом во Владимире. Публично. Я велел организовать эшафот по всем правилам. Никаких импровизаций, никакой самодеятельности. В день экзекуции на площади собралось несколько тысяч человек. Кто-то пришёл из любопытства. Кто-то — чтобы увидеть справедливость своими глазами. Родственники жертв стояли в первых рядах. Я присутствовал. Стоял на балконе дворца, глядя на происходящее. Не скрывался, не отворачивался. Это была моя воля, моё решение, и я принимал ответственность за его последствия. Звенигородского вывели первым. Боярин в белой рубашке, с гордо поднятой головой. Пытался сохранить остатки достоинства. Палач надел петлю, зачитали приговор, люк под ногами открылся. Хрустнули позвонки. Быстро. Профессионально. Без мучений. Засулича — вторым. Полковник плакал, молился, просил прощения. Толку от этого не было. Приговор есть приговор. Скоропадского — последним. Боярин кричал что-то про несправедливость, про месть, про то, что княжество об этом пожалеет. Его слова потонули в гуле толпы. |
