Она могла бы возразить. Могла бы сказать, что Елена первой убила её мать ядом, пока все вокруг думали, что княгиня умирает от болезни сердца. Однако в текущей ситуации это ничего не меняло. Правда об отравлении всплыла со слов ливонского посла, который пересказывал слова доктора Арвида — личного врача матери Василисы. А тот врач давно уехал на родину, в Ливонию. Если бы он был здесь, его можно было бы представить как свидетеля. Но без него у Голицыных не было ничего — только их слово против слова покойницы. А покойники, как известно, не могут защитить себя. Зато их родственники — могут. И судя по тому, как уверенно Герасим говорил о возможности разрушить жизни Голицыных, у него были козыри посерьёзнее голословных обвинений. Улики. Свидетель. Что-то, что он держал в рукаве, как опытный игрок держит козырного туза.

— Успешное правление вашего отца… — Герасим развёл руками, — или разорванная скандалом семья. Выбор за вами.

Василиса сидела неподвижно, чувствуя, как стены библиотеки смыкаются вокруг неё. Дилемма разворачивалась перед внутренним взором во всей своей безысходности.

Сказать отцу? Но тогда он узнает о нависшей угрозе, о том, как далеко зашёл Герасим в своих расчётах. Отец вспыльчив, когда дело касается семьи. Он может наделать глупостей, которые навредят и ему, и всему княжеству. Открытый конфликт со Строгановыми — последнее, что нужно Московскому Бастиону сейчас, когда только-только улеглась история с ливонским послом.

Сказать Прохору? Он бы помог — она не сомневалась в этом ни секунды. Но это втянет его в конфликт между двумя могущественными родами. У него и так хватает врагов: Шереметьев, Терехов, остатки Гильдии Целителей, недобитые сторонники Сабурова. Ещё одна война — на этот раз с одним из ключевых родов Содружества — может оказаться той соломинкой, которая сломает хребет верблюду.

Справиться самой? Но как? Она — геомант, не политик. Она умеет чувствовать рудные жилы и укреплять фундаменты, а не плести интриги и находить компромат.

— Мне нужно время, — произнесла Василиса. Голос не дрогнул — и это была маленькая победа. — Подумать.

Герасим медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — он ожидал именно такого ответа.

— Разумеется. Я никуда не спешу, княжна. — Он поднялся, застёгивая пиджак. — Я ждал полгода. Подожду ещё.

Он направился к двери, но на полпути остановился, обернулся через плечо.

— Приятного вечера. Передавайте привет вашему отцу.

И вышел, оставив Василису одну в полутёмной библиотеке, наедине с запахом старых книг и тяжестью невозможного выбора.

* * *

Сигурд Эрикссон стоял у дальней колонны, держа в руке бокал с вином, к которому едва притронулся. Московский бал утомлял его — слишком много лжи в улыбках, слишком много яда в комплиментах. Дома, в Стокгольме, праздники выглядели иначе. Там воины пили мёд из рогов, пели старые саги о героях и драуграх, а женщины смотрели на мужчин прямо, без этих многозначительных жестов веером, каждый из которых несёт заложенный в себе смысл, и туманных взглядов из-под ресниц.

Ему было двадцать шесть лет, и большую часть сознательной жизни он провёл не во дворцах, а в северных лесах, где Лесной Домен граничил с территориями, заражёнными скверной.