— Отец позвонил, — произнесла Василиса, и голос её прозвучал странно ровно, словно она зачитывала строчку из отчёта. — Мирона забрали.

Я подошёл ближе и увидел, что она сжимает в руках небольшую деревянную фигурку. Лисичка, вырезанная неумелой детской рукой, с кривоватыми лапками и слишком большими ушами. Подарок брата.

— Знаю. Голицын звонил и мне.

— Тогда ты знаешь, что я должна ехать в Москву. — Василиса наконец обернулась, и я увидел её лицо: бледное, с опухшей от удара скулой, с тёмными кругами под глазами. Но взгляд — взгляд был острым, как заточенный клинок. — Прямо сейчас.

— И что ты будешь делать в Москве?

— Искать его. Найду тех, кто это сделал, и… — голос дрогнул на долю секунды, губы предательски задрожали, но Василиса тут же взяла себя в руки, — и заставлю их пожалеть, что родились на свет.

Я видел Василису разной — гневной, растерянной, смущённой, даже напуганной, но никогда такой. Несколько часов назад она едва не погибла, а теперь узнала, что её маленький брат в руках тех же людей, которые пытались её убить. И она всё ещё стояла на ногах, всё ещё держалась. Кремень-девка, как сказал бы Коршунов.

Магофон в моём кармане завибрировал. Я проигнорировал вызов.

— Диверсанты, которые устроили взрыв в академии, схвачены, — сказал я, глядя ей в глаза. — Двое из них — живыми. Коршунов сейчас с ними работает. Через час у нас будут имена заказчиков.

Василиса моргнула, будто не сразу поняла смысл моих слов.

— Схвачены?

— Пытались уйти через западные врата, но там уже стояло оцепление.

— Я хочу их видеть. — Княжна шагнула ко мне, и в её зелёных глазах полыхнуло что-то тёмное, незнакомое. — Хочу сама спросить, где мой брат. Хочу смотреть им в глаза, когда каменные тиски сожмутся вокруг их рёбер, и они услышат, как те трещат…

Я не стал её останавливать или урезонивать. Знал это состояние, когда боль и ярость сплетаются в тугой узел, и кажется, что единственный способ его развязать — причинить ответную боль. Это пройдёт. Не сразу, но пройдёт. А пока пусть выговорится.

Она осеклась. Деревянная лисичка в её руках хрустнула — Василиса сжала её слишком сильно. Княжна посмотрела на фигурку, на отломанное ухо, и что-то в её лице изменилось. Маска холодной решимости дала трещину.

— Он дарил мне красивые камешки, — прошептала она, и голос её стал совсем тихим. — Каждый раз, когда я приезжала. Находил где-нибудь во дворе и прибегал: «Иса, смотри, какой красивый!» Обычные булыжники, серые, ничем не примечательные. Но для него они были сокровищами.

За окном кто-то выкрикнул команду, залаяли собаки. Василиса не обратила внимания. Она смотрела на сломанную игрушку в своих руках, и я видел, как дрожат её пальцы.

— Ему шесть лет, Прохор. Шесть. Он даже не понимает, что происходит. Наверное, плачет сейчас и зовёт папу, меня…

Я шагнул к ней и положил руку на плечо. Не обнял — это было бы лишним. Просто дал понять, что она не одна.

— Мы найдём его, — произнёс я, и в моём голосе не было ни тени сомнения. — Найдём и вернём. А тех, кто посмел его тронуть, я размажу лично. Так, что от них даже имён не останется.

Василиса подняла на меня взгляд. Слёзы блестели в уголках её глаз, но не пролились — она не позволила им.

— Обещаешь?

— Да.

Несколько секунд мы стояли молча.