Девушки переглянулись. Им явно польстило такое отношение. Вероника одобрительно кивнула, а Лейла едва заметно улыбнулась.

Я повернулся к мужчинам. Вот он, момент истины. Самый наглый ход в моей карьере.

— Мне нужен ассистент, — заявил я, глядя прямо в глаза Оболенскому и Яровому. — Мужчина. Тот, кто не боится жара, умеет держать ритм и понимает, что такое дисциплина.

В зале повисла тишина.

Лицо графа Ярового вытянулось. Он смотрел на меня как на умалишённого. Предложить потомственному аристократу, одному из вершителей судеб Империи, роль поварёнка? Роль прислуги? Это было даже не оскорбление, это было безумие.

Барон Бестужев занервничал. Он был хозяином дома и моим спонсором, но даже для него это было слишком. Он открыл рот, чтобы сгладить ситуацию, перевести всё в шутку, но не успел.

Раздался резкий скрежет стула о паркет.

Князь Оболенский медленно поднялся.

Он был огромен. Старость не согнула его, а лишь сделала массивнее, монументальнее. Он возвышался над столом, как скала.

— Василий, — процедил Яровой, и в его голосе прозвучала растерянность. — Сядь. Это фарс. Мальчишка просто издевается.

Оболенский даже не посмотрел в его сторону. Он снял свой пиджак и небрежно бросил его на спинку стула.

— Это не фарс, Всеволод, — пророкотал он, расстёгивая золотые запонки на манжетах. — Это жизнь.

Он начал закатывать рукава белоснежной рубашки. Предплечья оказались увиты жилами, как старые корни дуба, покрыты седыми волосами и, к моему удивлению, парой старых, побелевших шрамов. Это были руки человека, который когда-то умел работать, а не только подписывать указы.

— Я тридцать лет сижу в кабинетах, — продолжил князь, аккуратно складывая манжеты до локтя. — Тридцать лет я подписываю накладные, двигаю вагоны по карте и решаю судьбы грузов, которых даже не вижу. Бумага, чернила, телефон. Скука смертная.

Он подошёл к тэппану, встал рядом со мной и глубоко вдохнул запах разогретого металла и масла.

— А здесь… здесь пахнет настоящим делом, — он посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах плясали азартные искры. — Здесь результат виден сразу. Либо ты сделал хорошо, либо всё сгорело к чертям. Мне нравится эта честность.

Яровой отвернулся, демонстративно разглядывая картину на стене, всем видом показывая своё презрение к этому балагану.

Оболенский же повернулся ко мне. Теперь мы стояли плечом к плечу. Он был выше меня на голову и шире в полтора раза, но за плитой главным был я. И он это признавал.

— Командуй, шеф, — сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии. — Я готов. Но учти, парень…

Он наклонился ко мне, и его голос стал тише и опаснее:

— Если я обожгусь или испачкаю рубашку — ты проиграл. И твои проекты в этом городе закончатся, не начавшись.

Я ухмыльнулся, проверяя остроту ножа пальцем. Адреналин ударил в кровь, разгоняя усталость.

— Если вы обожжётесь, Ваша Светлость, — ответил я, — это будет значить только одно. Вы слишком медленны для моей кухни. А на моей кухне выживают только быстрые.

Князь расхохотался. Громко и от души.

— Дерзкий щенок! — рявкнул он. — Мне нравится! Давай своё мясо, я покажу, на что способен!

Глава 2

Князь Оболенский стоял у тэппана, широко расставив ноги, словно капитан на мостике корабля в шторм.

— Последний раз я держал в руках что-то тяжелее ручки, когда мы охотились на медведя в Карелии, — пророкотал он, сжимая и разжимая огромные кулаки. — Или когда душил конкурентов в «лихие»… хотя нет, тогда я тоже использовал ручку.