– Пора вставать, Ари, а то лошадей пропустим.

Кэтлин сказала, что уже достаточно хорошо меня изучила, чтобы не спрашивать, бывала ли я когда‑нибудь на ипподроме.

– Спорим, ты и на велосипеде кататься не умеешь. Я права, мисс Уединенная жизнь?

– Прискорбно, по верно.

Утро выдалось ясное, но мои голые руки холодил туман. Мы торопливо шли по улице. В шесть утра там еще почти никого не было.

– В этом главная прелесть житья в Саратога‑Спрингс, – сказала Кэтлин. – Вот увидишь.

Мы миновали несколько кварталов приземистых домишек – большинство представляли собой современные прямоугольные коробки, не шедшие ни в какое сравнение с величественными викторианскими строениями в моем районе, затем пересекли широкий газон.

– Беговая дорожка там. – Кэтлин махнула рукой в гущу тумана. – Здесь выгуливают лошадей.

Она подвела меня к белому забору. Там уже стояли несколько человек, потягивая кофе и явно чего‑то ожидая.

Мы услышали их раньше, чем увидели. Мягкий стук копыт по дерну, словно приглушенная барабанная дробь, а затем из туманной дымки возникли и они, на полном скаку, с припавшими к их шеям жокеями. Две белые лошади, две потемнее промелькнули мимо нас и снова исчезли в тумане.

– Жалко, больше не видно, – сказала Кэтлин.

Я была слишком потрясена, чтобы возразить ей, что мимолетное появление лошадей куда волшебнее, чем их ясный и отчетливый вид. Возникла еще одна, она двигалась медленнее – белый туман расступился, обнажая гнедую красавицу с черной гривой. Ее наездник низко пригнулся и тихонько что‑то напевал ей в ухо.

Мы с Кэтлин посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Это самый лучший подарок на день рождения, – сказала я ей.

К дому Макгарритов мы возвращались по траве мимо конюшен. Кэтлин рассказывала мне о мальчике, с которым у нее произошла стычка в школе, и тут я перестала слушать.

Кто‑то наблюдал за мной. Я поняла это по покалыванию на коже.

Я оглянулась, но увидела только траву и туман.

– Что случилось? – спросила Кэтлин.

Голос ее звучал так встревоженно, что я скорчила ей рожу, и тогда она рассмеялась.

– Бежим! – предложила я.

И мы наперегонки понеслись к началу улицы. Ощущение пропало.

Позже в то же утро миссис Макгаррит повезла меня домой, и Кэтлин поехала с нами. Миссис Макги явно пересмотрела свой запрет, ибо сама осталась в машине и позволила Кэтлин помочь мне внести вещи в дом. В доме, как всегда, было прохладно, шторы на окнах задернуты для защиты от жары.

– У тебя столько места, – протянула Кэтлин, оглядывая мою комнату: бледно‑голубые стены, обшитые панелями слоновой кости, лепнина на потолке, прибранные по сторонам окон темно‑голубые бархатные занавеси. – И тебе не приходится ни с кем его делить. Даже собственная ванная!

Особенно ей поправилась моя прикроватная лампа с абажуром из пяти фарфоровых пластин. При выключенной лампе они напоминали комковатый творог. Но стоило зажечь свет, и на каждой пластинке оживало изображение птицы: голубой сойки, кардинала, крапивников, иволги и голубя. Кэтлин несколько раз включала и выключала лампу.

– Как это получается?

Я знала ответ, потому что много лет назад задала тот же вопрос отцу.

– Фарфор покрыт резьбой и раскрашен. Увидишь, если заглянешь под абажур.

– Нет, – сказала она. – Это волшебство. Я не хочу знать, как оно работает. – Она выключила лампу. – Везучая ты.

Я попыталась взглянуть на ситуацию ее глазами.

– Может, я в чем‑то и везучая, но тебе живется гораздо веселее.

Это была простая истина.