– Куда?

И правда, куда?

– В Саванну. У меня там родственница.

Она кивнула.

– Хочешь стартовать на этих выходных?

Вот так легко и было принято решение. Я ни с кем не попрощалась, кроме Пола.

– А Джошуа знает, что ты уезжаешь? – спросил он меня.

– Нет, и пожалуйста, не говори ему.

– Энни, это трусость, – сказал он.

Но все равно обнял меня на прощание.

Джейн вела быстро. Машина неслась по I‑26, и я вздрогнула, когда мы проскочили съезд, где меня подобрал Роберт Риди.

– Замерзла? – спросила Джейн.

Я помотала головой.

– А мы не свернем на девяносто пятое на Саванну?

– Сначала заедем в Чарльстон, – сказала она. – Надо повидать родаков.

– Родаков?

– Родителей, – объяснила она и включила громко радио.

Спустя час мы въехали в Чарльстон, и Джейн остановила машину возле кованых железных ворот.

– Это я, – сказала она в домофон, и ворота распахнулись.

Мы катили по извилистой подъездной аллее, обсаженной высокими деревьями, усыпанными громадными желтовато‑белыми соцветиями. Как я потом узнала, они называются «южная магнолия». Машина затормозила перед белым кирпичным домом. Полагаю, мне следовало удивиться, что Джейн богата, но я почему‑то не удивилась.

В итоге мы остались там ночевать. Родители Джейн были светловолосые люди средних лет с напряженными лицами, которые говорили только о деньгах. Даже когда они говорили о членах семьи – о брате Джейн, кузене, дяде, – они говорили о том, сколько у кого из них денег и на что они их тратят. Нас кормили креветками с овсянкой и громадными крабами, чьи панцири они разбивали серебряными молоточками, чтобы высосать мясо. Они задавали Джейн вопросы об учебе, на которые она расплывчато отвечала: «не особенно», или «типа того», или «примерно». Несколько раз в течение обеда она демонстративно проверяла сообщения на своем мобильнике.

Джейн обращалась с ними еще хуже, чем я с Джошуа. Но на следующее утро я поняла, почему она ворует в магазинах: таким способом она выражала еще большее презрение к родителям и их меркантильности.

Тем не менее, когда ее отец перед нашим отъездом протянул ей пачку банкнот, она взяла их и засунула в карман джинсов.

– Ну, с этим покончено. – Она сплюнула в окно, и мы поехали.

Из Чарльстона Джейн выехала на Саванна‑хайвэй, шоссе номер 17, и, когда город остался позади, я впервые увидела «Нидерланды». По обе стороны от дороги волновалась под ветром бурая болотная трава. Среди травяных полей серебряными венами сверкали ручьи. Я опустила стекло и вдохнула воздух, который пах влажными цветами. От этого запаха у меня слегка закружилась голова. Я открыла рюкзак и глотнула тоник.

– Кстати, что это за пойло? – поинтересовалась Джейн.

– Мое лекарство от анемии.

В те дни я лгала не задумываясь. Бутылка уже на три четверти опустела. Я не знала, что буду делать, когда она кончится.

Джейн достала мобильник и позвонила Полу. Я «отключилась» от нее.

Мы проехали указатель «Пчелиная пристань» и сувенирную лавку под названием «Голубая цапля» – эти названия напомнили мне о маме. Я не особенно думала о ней в Эшвилле, но этот пейзаж оживил мечты о ней, заставил меня вообразить ее девочкой, растущей среди заболоченных лугов и горьковато‑сладких запахов. Ехала ли она по этой дороге, когда убегала от нас. Видела ли она те же знаки, что и я? Чувствовала ли себя счастливой, возвращаясь домой?

К обеду мы пересекли сапфирово‑синюю Саванна‑ривер и въехали в центр города.