Потанцевав немного, мы вышли на задворки проветриться. Он курил сигарету, а я смотрела на небо. Ни звезд, ни луны. На миг я утратила всякое представление о том, кто я и где я. Придя в себя, я вспомнила о том эпизоде «В дороге», когда Сол просыпается в незнакомом мотеле и не может вспомнить, кто он такой. Он говорил, что собственная жизнь показалась ему населенной призраками.

– Ты кто? – спросил меня кудрявый мальчик, и я ответила:

– Привидение.

Он смутился.

– Пол… в смысле, Лемур, сказал, что ты вампир.

– И это тоже.

– Прекрасно. Я донор.

Я сложила руки, но глаза мои прикипели к его шее – его нежной, белокожей, тонкой шее.

– Ты возьмешь меня?

Мне хотелось поправить его в плане терминов. Хотелось поговорить с ним разумно, пожурить за игры с огнем. Но гораздо сильнее я хотела крови.

– Ты уверен?

– Однозначно.

Наклоняясь к нему, я машинально открыла рот и услышала, как он сказал:

– Ого! Да ты крута!

В тот вечер я научилась сдержанности. Я выпила ровно столько, чтобы приглушить голод. Когда я оторвалась от него, он поднял на меня глаза с расширенными зрачками, в которых плескался экстаз.

– Ты взаправду это сделала, – выдохнул он.

Я отодвинулась, утирая губы рукавом жакета.

– Никому не говори. – Я не смотрела на него. Мне было уже стыдно.

– Не скажу. – Он провел ладонью по ранке на шее и поднес ее к глазам, разглядывая собственную кровь. – Ух ты.

– Прижми ее чем‑нибудь. – Я нашла у себя в кармане жакета салфетку и протянула ему.

Он прижал салфетку к шее.

– Это было восхитительно, – сказал он. – Я… люблю тебя.

– Ты меня даже не знаешь.

Он протянул свободную руку.

– Я Джошуа. А теперь я вампир, как ты.

«Нет, не вампир», – хотела я сказать, но не стала возражать ему. В конце концов, он просто играл.

Я могла бы остаться в Эшвилле навсегда. У меня было жилье, друзья (в известной степени) и добровольный источник питания. Но постепенно я начала выныривать из тумана. Наш образ жизни все больше тяготил меня; каждый день более или менее повторял предыдущий. И каждую ночь вместо сна меня поджидал тот факт, что я убила человека.

Я логически доказывала себе, что он это полностью заслужил. Уверенность, с которой он отыскал лесную дорогу, и то, как он смеялся над моим сопротивлением, убедили меня, что он и с другими женщинами проделывал то, что пытался сделать со мной. Но мой поступок в конце, чисто инстинктивный, нельзя было оправдать. Все, чему учил меня отец, восставало против того, что я сделала.

Порой я сомневалась в ценности этого образования. Какой смысл разбираться в истории, литературе, естественных науках или философии? Все эти знания не удержали меня от убийства и никак теперь не помогали. Я выжила – только это и имело значение.

В те месяцы, что я провела в тумане, сны мои были мрачны, часто жестоки, населены чудовищами, тенями и ломаными деревьями. Во сне бежала, преследуемая кем‑то, кого никогда не видела. Часто я просыпалась с ощущением, что пыталась позвать на помощь, но слова не шли на язык. Иногда я гадала, нужен ли вообще голос для тех нечленораздельных звуков, что я издавала в своих снах.

Я открывала глаза в той же неприбранной комнате, забитой вещами совершенно незнакомого мне человека.