И она снова принялась распространяться о горестях стародевичества и о том, как плохо быть слишком бедной, чтобы поселиться в охраняемом квартале, и как ей даже пришлось купить себе револьвер.

Как бы то ни было, по словам Софи, мама явилась к ней в плачевном виде.

Выглядела она ужасно, даже сумки у нее с собой не было. И она ничего мне не рассказала… ей нужны были деньги, а у меня их, разумеется, нет.

За три минуты я услышала об утрате семейного состояния два поколения назад и печальных обстоятельствах, которые вынудили Софи согласиться на презренную работу в местном розовом питомнике.

Сознание моей тетки обладало одной особенностью – его свойство бессвязно перескакивать с предмета на предмет было заразительно. Я поймала себя на том, что тоже думаю странными петлями и сложными кривыми в стиле Софи. Поэтому, уже лежа в постели, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы собрать факты воедино. Мама появилась. Выглядела больной. Просила денег. Сказала, что покинула Саратога‑Спрингс навсегда и направляется навстречу новой жизни. Просила Софи никому не говорить, что она здесь была.

– Ну, разумеется, как только она ушла, я тут же позвонила твоему отцу, – сказала Софи. – Он звонил мне примерно за месяц до этого, узнать, не появлялась ли Сара у меня. Только представь себе – сбежать от новорожденного ребенка!

Что я могла на это сказать? Но это не имело значения, поскольку она уже снова говорила.

– Отец твой – странный человек. Тебе так не кажется? Он был такой красивый мальчик, такой жизнерадостный. Все девушки были наполовину влюблены в него… никогда не пойму, почему он выбрал Сару, у нее такой отвратительный характер. Рафаэль – мы называли его Раф – отменно танцевал. Такой живой. Потом он уехал в Англию. Должно быть, там с ним что‑то произошло. Он возвратился каким‑то потухшим. – Она многозначительно покивала. – Англия, – произнесла она так, словно виноват в происшедшем был весь английский народ.

На следующее утро, после скудного завтрака, состоявшего из черствого песочного печенья и прогорклого масла, я поблагодарила Софи за гостеприимство и сказала ей, что собираюсь двигаться дальше.

– Мама не сказала вам, куда направляется?

– Она сказала, что едет на юг. – Софи поправила вязаную скатерть, неровность узора и фактура которой наводили на мысль, что она самодельная. – А отец твой знает, где ты находишься? – Она подняла на меня неожиданно проницательные глаза.

Я отпила глоток сока из своего стакана – рубиново‑красного грейпфрутового сока из коробки, от его терпкого и в то же время приторного привкуса меня чуть не стошнило. Но я сглотнула.

– Разумеется, – заявила я и, дабы отвлечь ее, спросила: – А у вас не осталось маминых фотографий?

– Я выбросила их все, – сказала она само собой разумеющимся тоном. – Я хочу сказать, все эти годы не иметь от нее вестей… ни даже поздравления с днем рождения, только та дешевая карточка…

– Она прислала вам открытку?

– Фотографию животного, какой‑то морской твари. Вульгарнейшего вида.

Я была терпелива.

– Откуда она была прислана?

– Откуда‑то из Флориды. – Она прижала ладони ко лбу. – Ты же не думаешь, что я все вспомню. Сок допивать собираешься?

Я сказала, что лучше пойду.

– Ты не хочешь позвонить отцу? – И снова взгляд ее превратился из рассеянного в острый и проницательный.

– Я говорила с ним вчера, – соврала я.