Я представилась, впервые за несколько месяцев назвав свое настоящее имя.

– По‑моему, моя мама работала у вас, – сказала я. – Сара Стефенсон.

Лицо его из вопросительного сделаюсь печальным.

– Сара, – вздохнул он. – Я много лет о ней не вспоминал. Что с ней сталось?

– Мне известно не больше, чем вам.

Его звали Роджер Уинтерс. Услышав, что я ни разу не видела маму, он сокрушенно покачал головой. Потом сказал, что прекрасно знал ее.

– Она работала у меня на полставки, когда еще училась в колледже, и потом, когда получила развод, вернулась. Ты знала, что она была еще замужем?

– Да.

– Я был рад, что она ушла от него, и рад принять ее обратно. Она была хорошим работником. С пчелами ладила, как никто.

Речь его была тихой и неторопливой, с мягкими модуляциями и приглушенными гласными, какой я никогда раньше не слышала. Я подумала о том, как резко и грубо звучит речь большинства жителей Саратога‑Спрингс (за примечательным исключением в лице папы). Я могла слушать речь мистера Уинтерса часами.

– Теперь я вижу сходство, – сказал он, глядя на меня. – У тебя мамины глаза.

– Спасибо!

Он дал мне первую физическую ниточку к маме.

Мистер Уинтерс как‑то странно дернул правым плечом.

– Она была редкой красавицей. И шутницей. Эта женщина всегда могла меня рассмешить.

Я рассказала, что приехала в Саванну на поиски мамы, любого ее следа или ее родни.

– У нее была сестра, Софи.

– Софи совсем не такая, как Сара.

– А она здесь? – Я с трудом верила своей удаче.

– Живет в паре миль отсюда, в сторону города. По крайней мере, жила. Я ничего не слышал о Софи вот уже много лет. Раньше она попадалась мне в газете со своими розами, каждый раз, когда проходила выставка цветов.

Должно быть, разочарование отразилось у меня на лице, потому что он добавил:

– Это не значит, что она не живет там до сих пор. Может, тебе стоит ей позвонить?

Я сказала, что не нашла ее номера в телефонном справочнике. Он снова дернул плечом.

– Да, это очень похоже на Софи. Она старая дева. Живет одна. Предпочитает, чтоб ее номер не значился в базе.

Он наклонился за сеткой и капюшоном, которые положил на траву рядом с дымарем.

– Вот что я тебе скажу: мне все равно пора обедать, а после я отвезу тебя туда, и мы посмотрим, живет ли она там сейчас, в доме на Скревен‑стрит.

– Вы очень добры.

– По‑моему, уж это‑то я могу сделать для Сариной дочки. Кстати, сколько тебе? Семнадцать? Восемнадцать?

– Более‑менее.

Мне не хотелось объяснять, почему тринадцатилетняя девочка путешествует в одиночку.

Мистер Уинтерс ездил на старом синем пикапе с желтым логотипом в виде пчелы на обеих дверях. Окна были опущены, и я радовалась: солнце вынырнуло из облаков, и в машину врывался воздух, горячий и влажный.

Он остановился возле ресторанчика по пути к городу – ничего особенного, просто придорожная закусочная, – и, сидя снаружи под навесом с видом на болото, я впервые в жизни попробовала живые устрицы.

Мистер Уинтерс принес их полную тарелку – половинки ракушек различных размеров в ледяной крошке. Он пошел назад за суповой тарелкой и вернулся с миской крекеров и бутылкой красного соуса. Затем стратегически расположил все это на столе между нами.

– Никогда не пробовала?! – ахнул он с таким изумлением на лице, будто я заявила, что никогда не дышала. – Ох уж эти янки…

Он продемонстрировал мне правильную методику поедания устриц; капнул две капли соуса на устрицу, взял ракушку, поднес ко рту и высосал содержимое.