— Может, и врут… А Белый кролик наш вчера стал дедом. И дочку свою к колу привязал возле Циферовки, напротив мертвого мужа… Наказание у нас такое есть, виновного мертвым ставят, а его соучастника… или того, кто знал и не донес, напротив него, смотреть, как вороны мертвечинку клевать будут. Руки не привязывают, чтобы от птиц отбиваться мог. Вот барон свою дочь…

— Не поставил… — сказал Иван. — Я не дал. Приказал отпустить…

— Добрый, значит… И живой до сих пор? — Хозяйка прищурилась, словно рассматривала какую-то диковинку. — Не думала, что Сигизмунд такое может простить… Он получился для дочери хуже, чем чужой человек? — Катерина снова покачала головой. — Чудны дела Твои, Господи! Тут через неделю у нас еще одна проблема будет… Та еще проблема… Год назад наши старшие чуть с ума не посходили. Мы уж думали, что все, накрылся наш славный проект медным тазом. Все было хорошо, предавшиеся не размножаются, наши детей воспитывают правильно, в вере и страхе… А тут сразу после выпуска из интерната семь девок одновременно за предавшихся вышли. Разом, понимаешь? Воплей было, шуму! Мужики и бабы — в крик, кто говорит, что это в интернате измена, кто — колдовство дьявольское. Инквизитор наш бывший, Пашка, все расследовал, вопросы задавал, Сигизмунд да Тепа вон тоже землю рыли, в истерике бились, но так ничего и не нашли. Ни колдовства, ни сглаза. И с учителями-воспитателями все нормально. Остальные из выпуска — в порядке. Девчонки учатся в университете, нормально учатся. Если повезет, сюда с мужьями вернутся. Мальчишки служить ушли, несколько человек у нас тут служат, у Зайцева в батальоне. Нормально служат, в церковь ходят. Говорят, что это они могут перехватить какого-нибудь парня из Циферовки и попинать для острастки. Только не пойманы — значит, не делали. Батюшке исповедовались, наказание отработали, и можно снова грешить. Да…

Катерина замолчала.

Было слышно, как во дворе что-то фальшиво насвистывает Тепа и шуршит у него под ногами песок.

— Девки предались одновременно, одновременно, считай, и забеременели. У Анны проблемы начались, ее раньше привезли, а остальным выпадает через неделю. И как это они умудрились, не понимаю. Но смогли. И все наши, иерусалимские, будут на окна палат пялиться и норовить в больницу зайти, глянуть… Такое пятно на общественной морали! — Хозяйка попыталась засмеяться, но у нее ничего не получилось, так, стон или всхлип. — Родят девушки, деток у них заберут… Детки сейчас у них толкаются в животах. Я помню, как ребенок толкается. Я чувствовала их ножки, своих деток. Я их даже не видела, только чувствовала…

Вошел Тепа.

Сел к столу, молча налил себе и выпил.

— Тебе не пора? — спросила Катерина.

— А что? Мешаю?

— Конечно, мешаешь… Мне теперь постояльца уговаривать на постель, вон он протрезвел неожиданно.

— Тебя кто-то за язык тянул? — ядовито осведомился Тепа. — Кто-то заставлял все портить? Помолчала бы день-два, потом уже все ему бы и рассказала. Потом. Ты понимаешь, дура, что он может теперь уйти к себе в крепость жить? А так мог бы у тебя и месяц, и два…

— Я бы почти замужем была…

— Да, почти замужем. Ты не знаешь, что на неделе сюда приедут из города? Делегация! Они теперь до конца года будут ездить, решение принимается о введении закона. Всеобщего закона, понимаешь? Много чужих мужиков привезут, и ты, если не залетишь от этого, будешь черт знает с кем и сколько раз… — Тепа ударил кулаком по столу. — Тебе так лучше?

— Хуже, — кивнула Катерина и подмигнула Ивану.