Нож входит внутрь и отодвигает верхний слой. Она выделяет столько энзимов, что, наверное, ей самой от этого плохо. Она внезапно замолкает. Она страдает?

Роберт возвращается к себе в кабинет и диктует заметки. Я зачитываю их остальным – точные детали того, что он сделал. Он добавляет, что у людей на адаптацию к чипам уходит месяц и только потом они начинают эффективно работать, но у него в детстве были проблемы: сильнейшие головные боли с помутнением в глазах и головокружением, и ему потребовалось три месяца лечения, а потом еще два месяца – на отладку работы чипа. Он говорит, что в отношении растений вообще ничего не известно.

Зефира выпускает из корней жидкость. Возможно, это чисто рефлекторное.

А потом Роберт говорит то, чем я с сестрами не делюсь, потому что они не поймут:

– Надеюсь увидеть результаты. Меня вызывают на митинг в Байоне, чтобы праздновать победы повстанцев, и согласно указу я присутствовать обязан. Мы дадим клятву продолжить борьбу, и нас всех будут проверять. Могут заметить… Нет, это надо стереть. Есть вещи, о которых даже думать не следует. Беспокоиться не о чем. Не о чем. Я поддерживаю революцию. Да. Да. Конечно поддерживаю.

Он какое-то время сидит, устремив взгляд вдаль, а потом встает, убирается в лаборатории, а когда там восстановлен полный порядок, он осматривается, вздыхает – и уходит.

«Они нуждаются в руководстве и любви».

Через камеры сети я какое-то время смотрю в темные пустые помещения.

* * *

Я ошибался, когда говорил, что меня не радуют чужие страдания. Корни Зефиры сочатся болью. Я блокирую эти ферменты, защищая себя, и пытаюсь понять, что следует предпринять. День я трачу на внимательное изучение записей Роберта. Я мог бы работать быстрее, имей я лучший доступ к солнечному свету и энергии.

Мой новый чип воспринимается не как глаз или лист, но в чем-то похоже, потому что я могу им ощущать – словно проходящую надо мной тень, словно прикосновение… в достаточной степени, чтобы дезориентировать ствол с этим чипом. Однако, в отличие от Зефиры, я не страдаю.

Эти чипы соединяют нас с местной сетью, состоящей из нас пятерых – и института. Она не подключена к более обширной человеческой сети, которая обеспечивает мне доступ к данным и людям по всему миру – или, точнее, ко всему, к чему доступ разрешен.

Через нашу маленькую сеть мы получаем то, что человеческий мозг интерпретировал бы как музыкальный фон: три гармоничные ноты и ряд пастельных красок. Это помогает людям научиться пользоваться своими новыми чипами. Я нахожу подробные сведения о процессе адаптации, в том числе и о том, что делать в случае таких проблем, какие были у Роберта. Со временем вокруг чипа вырастут и соберутся нервные клетки, которые приспособятся к интерпретации и управлению входом и выходом.

Мой старый чип настолько привычен, что мне не нужно задумываться о том, как он работает. С его помощью я могу исследовать человеческое искусство, о котором Борея и Зефира не имеют представления. «Приобщитесь к их культуре и знаниям». Они даже не догадываются, как люди способны творить и изобретать.

В конце дня я прекращаю исследования – и закат окрашивает все в розовый цвет, создавая минуту красоты. Все растения вокруг меня впадают в ночное оцепенение, за исключением Зефиры: та продолжает жаловаться, но уже слабее. Погода остается сухой и жаркой. Здание института не освещено.

Роберт уехал неделю назад. Как Белуха я искал его в человеческой сети. Если бы он вел передачу, я смог бы его найти – и обычно все люди что-то передают – или, по крайней мере, могут быть обнаружены в любой момент. Его канал отсутствует. Его могли заблокировать или ограничить. Он мог умереть. Если он умер, заменит ли его кто-нибудь? Институт никогда не считался важным, а революция истощает человеческие ресурсы.