Он вопросительно пыхнул, добавив: «Слишком много народа, слишком тихо».

Верно. В разгар утра взрослым – людям и стекловарам – полагалось работать на полях или в мастерских, а дети должны были находиться в школе. А если бы у них было свободное время, им всем следовало готовиться к Весеннему празднику. Вместо этого много людей сновали между домами или останавливались в дверях, тихо переговариваясь. Никакого смеха. Рты и носы были прикрыты тряпицами.

Мимо прошел мужчина, который работал в моей столярной мастерской.

– Блас! – окликнула я его и протянула руки. «Приветствую».

Он подошел и пожал их – и его ладони были горячими.

– Твоя дочь? – спросила я.

– Дома. Жар прошел, так что она поправится.

Однако он закашлялся. Вид у него был усталый, но это была не та усталость, что появляется в конце дня усердной работы. И он покачнулся на своих двух ногах. Он был очень болен.

Позади нас загрохотала тележка.

– Вот что нам нужно, – сказал он.

Работник вез тележку с кувшинами и закрытыми мисками: еда, чай и лечебные плоды доставлялись к дверям домов с больными. Еще один срочный проект Божьей коровки: уже семеро умерших, а эпидемия даже не достигла пика – отнюдь, как говорят врачи, и их, и наши.

– Отдыхай, – сказала я, пыхнув: «Желаю тебе счастья».

Он любит свою дочь, как это и следует. До меня донеслись запахи из тележки: пряные, сладкие, лекарственно-горькие.

Он сумел улыбнуться:

– Мне надо продумать, что я поменяю на празднике!

Но уже завтра он может оказаться в постели с болями и ознобом – и умереть до праздника, который будет еще через восемь дней. Они назвали это инфлюэнцей: латентный вирус, который незамеченным прятался у кого-то в клетках, – заразное заболевание дыхательных путей, распространенное на Земле. Они считали, что намеренно оставили его в прошлом, однако наши гости привезли его как подарок и вручили, пробыв пару десятков дней. Из-за этого люди стали относиться к ним с еще большей подозрительностью и ненавистью, спрятав за изображением дружелюбного гостеприимства.

Однако стекловары инфлюэнцей не болели. Я не хотела оказываться в центре всего этого – но центр упорно оказывался со мной.

Я повернула к оранжерее, до которой было недалеко. Трещотка размахивала влажным шарфом резкими движениями младенца – но с явным намерением.

«Осторожнее!» – сказала я и отобрала шарф, пока она не успела шлепнуть им Цвика по голове. Я представила себе, как шлепаю ее, сжимая когти и… нет. Нет!

Божья коровка сидела на скамье перед оранжереей, рассматривая восковую табличку вместе с основным, который отвечал за оборону города и планы на случай чрезвычайных ситуаций. Она что-то тихо ему сказала и встала навстречу нам. Я вошла, взяла корзину с Трещоткой, поставила на стол и отправила Цвика наружу.

– Будет быстро, – сказала я.

Я надеялась, что в тепле оранжереи младенец задремлет. Я приготовилась говорить «нет».

Войдя, Божья коровка закрыла дверь на задвижку.

– Земляне влезают почти всюду! – пожаловалась она, а потом глубоко вздохнула и потянулась к моим рукам. – Нам кое-что нужно, и мы считаем, что твой Царап мог бы это нам добыть. У землян.

Царап работал в больнице: следил за земными врачами, которым Божья коровка не доверяла и которые так до конца и не поверили, что работники бывают умными, так что Царап видел и слышал все.

– Ты хочешь чего-то от врача, – сказала я. – Чтобы вылечить инфлюэнцу?

Эта мысль меня обнадежила и смутила. Если у них есть лекарство, почему они им не делятся?

Трещотка свернулась в корзинке.