|
Все, что они хотят, – это продолжать лопать свой стейк сегодня, сейчас, не задумываясь о его происхождении, о том, откуда взялась соя или кукуруза, на которой вырастили бычка. Они хотят без конца покупать новые шмотки, не задумываясь о количестве воды, которая требуется для производства одежды. Продолжать путешествовать как можно дальше, отправляться в круизы, покупать всякую хрень, которую везут для них с другого конца света, и, конечно же, делать сбережения. Вот в чем реальность. В этих условиях единственная надежда на то, чтобы спровоцировать спасительный взрыв, – это насильственные действия, которые вызовут рост сознательности.
– При этом множество предприятий в разных отраслях сейчас принимают в расчет бережное отношение к природе и… – Чушь! По большей части это маркетинговые ходы. Полное вранье, чтобы потребители могли спать спокойно, после того как их напичкают этими байками. Я не знал, что пришлось пережить этому человеку прежде, но было очевидно, но он не верил больше ничему и никому. – Ударив по виновным в этой всеобщей анестезии, есть надежда разбудить толпы. Он замолчал, и в джунглях вновь воцарилась тишина. Моя «беретта» все еще лежала у его ног. Я спросил себя, что сейчас делает Анна. – Я завидую вам, у вас столько врагов, – сказал я ему. – Это легко и, парадоксальным образом, несомненно, приятно. Ненависть дает энергию для того, чтобы сражаться, чувствуя за собой правоту. Это укрепляет уверенность. У меня нет уверенности, потому что у меня нет врагов. Перед нами сложная, системная проблема… – Ты так говоришь, потому что не знаешь своих врагов. Когда ты их узнаешь, то сможешь лишь ненавидеть их и желать их уничтожить. Его слова взволновали меня и встревожили. – Я не хотел бы никого ненавидеть. – Благородные слова… и совершенно утопичные. Легкий шорох справа от меня привлек мое внимание. Должно быть, мышь или крыса. – В этой проблеме планетарного масштаба, – сказал я, – может быть… может оказаться, что у каждого из нас… Мужчина наклонился и взял мой пистолет. Мой желудок сжался, и я инстинктивно сделал шаг назад. – Не шевелись. Я застыл на месте. – ФБР идет за вами по пятам, – произнес я. – Остановитесь, иначе вас в конце концов схватят, приговорят к смерти и приведут приговор в исполнение. Некоторое время он смотрел на меня, и печальная улыбка показалась на его измученном лице. – Дело, которое я защищаю, куда больше, чем я сам. Оно гораздо важнее, чем жизнь одного человека. Он сказал это с непритворной искренностью, без всякого бахвальства, и я понял, что этого человека уже ничто не остановит. Улыбка исчезла с его лица, и он добавил: – В любом случае пожар сегодня вечером будет последним. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы пробудить общественное сознание. А дальше пусть каждый отвечает сам за себя. Будь что будет. Обо мне больше никто никогда не услышит, я вернусь в амазонские леса, хотя от них уже мало что осталось… подальше от людей, о которых я больше не хочу ничего знать. Он продолжал говорить, но я его не слушал. Когда он сообщил о запланированном поджоге, я перешел в режим предвидения и задал себе вопрос. Какое оно? Какое оно? Почти сразу я увидел темное, очень темное, а затем… в моей голове возник образ… образ чего-то вроде… гальки, валуна, очень темного валуна… Темный валун? Инвестиционная компания, которая ассоциируется с темным валуном? – Я знаю, что сгорит сегодня вечером. Он поднял бровь и посмотрел на меня выжидающе. |
