– Господи, – произносит он и трет лицо, мрачное выражение сменяется тревогой. – Что мы с тобой сотворили?

Я глотаю слезы.

– Я просто хочу уехать. – Изо всех сил стараюсь сдержать дрожь в голосе, но на глаза все равно наворачиваются слезы. – Пожалуйста, м можно я просто поеду домой?

Он внимательно смотрит мне в глаза и, когда делает шаг, я вздрагиваю, а в его глазах появляется обида.

– Это он велел тебе приехать?

Теперь вздрагивает Дом.

– Пожалуйста, скажи, что ты не такого обо мне мнения. Я никогда не смогу причинить тебе боль.

– Теперь я не знаю, что и думать. – Закрываю рот ладонью, приглушая всхлип. – Не знаю, чему верить.

– Боже мой, думаю, от этого больнее, чем в тот раз, когда я вернулся домой и застал тебя с ним. – Дом опускает голову, а потом снова смотрит на меня. – Сесилия, я бы никогда, ни за что не причинил тебе вреда. Ни за кого, ни за что, ни по какой причине. – Он делает шаг вперед. – Ну же, детка, взгляни на меня.

Я качаю головой.

– Проклятье, Сесилия, посмотри на меня. Сейчас же.

Я поднимаю на него взгляд.

– Увидь  меня. Это я.

Сердце сжимается, когда он делает еще один шаг, потом другой, и я перестаю отступать. С губ срывается его имя, а стоит Дому притянуть меня в объятия – и отчаянный крик. Мы хватаемся друг за друга, мой страх стихает, и я понимаю, как крепко увязла на дне этой пропасти.

– Проклятье, – шепчет Дом, крепко прижимая к себе; его голос пронизан болью. – Мне так жаль. Чертовски жаль. Неужели мы настолько все испортили?

Я цепляюсь за него, уткнувшись лицом ему в шею, а Дом накрывает меня руками, водит ими по спине и рукам.

– Что мы с тобой сотворили? – Его голос полон чувств, и парень еще крепче прижимает меня к себе, я вдыхаю его еле уловимый, но такой знакомый аромат.

– Я просто… не знаю, во что теперь верить.

– Мы ужасно с тобой поступили, верь в это.

Доминик отстраняется и смотрит мне в глаза, в его голосе слышится отчаяние:

– Скажи, что в глубине души ты знаешь, что мы не плохие парни.

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Си, мы не такие.

– Прошлой ночью меня опоили и нанесли татуировку. Уверен, что вы не плохие?

– Господи, – он хватает себя сзади за шею, – ты права. Не могу тебя винить за то, что ты думала о нас самое плохое.

Он вздыхает и вытаскивает из джинсов одноразовый телефон, а после садится на край кровати. В воздухе начинает потрескивать напряжение, когда Дом снова глядит на меня.

– Десять месяцев, – говорит он, а я внимательно за ним наблюдаю и чувствую каждый день десяти месяцев разлуки. – Мы должны были предупредить тебя, что вернемся. Я хотел. Но Шон хотел придерживаться договоренности с Тобиасом, чтобы доказать ему, как тот ошибался. Он не думал… – Дом громко вздыхает. – Наверное, теперь это уже неважно.

Я смотрю на ковер, а Дом зажимает коленями ладони. Повисает молчание, как вдруг Доминик произносит:

– Знаешь, он прав. Мой брат говорил правду. Он полжизни потратил на то, чтобы все подготовить, всегда забывал о себе, делал все возможное, чтобы объединить нас. Чтобы у нас было все. – Я смотрю на него и вижу в его позе и в глазах усталость. – Он говорил правду.

– Не уверена, что ты знаешь истинное значение этого слова. Как и любой из вас.

– Ты хотела примкнуть к нам, – напоминает он. – Быть с нами.

– Не так, – возражаю я. – И не такой ценой.

– Я не раз говорил тебе, что ты не захочешь знать правду. Как думаешь, почему я так старался тебя оттолкнуть? – Он приподнимает уголок рта.