– Вы говорите о ней как о домашней зверюшке, а не как о совершенно жутком чудовище.

– Ну, Сора может и напасть. Проблема в том, что она слишком умная. Она чувствует чужие намерения, и фальшивые битвы ее не интересуют. Когда понимает, что противник по-настоящему не опасен, она, скорее, заберет угощение и полетит спать.

Я усмехнулась:

– В этом мы с Сорой похожи.

Лютер рассмеялся – рассмеялся! – и мне пришлось приводить себя в чувство, чтобы челюсть не отвисла.

Я наглядеться на него не могла. Поза расслабленная, почти ленивая. Полные губы изогнуты в улыбке; нежность при упоминании гриверны, от которой в уголках глаз появились морщинки. Свободные шерстяные брюки, чуть помявшаяся рубашка, застегнутая не до конца, так что обнажилось больше шрама, рассекающего его тело пополам. Вид у Лютера был непосредственный, беспечный, совершенно не подходящий бесчувственному наследнику трона, с которым была знакома я.

Кажется, я впервые видела Лютера – не Его Королевское Высочество принца Лютера Корбуа Люмносского, а просто Лютера – и не понимала, как к этому относиться.

Лютер перевел взгляд на меня, и я быстро потупилась, чувствуя, как пылают щеки.

– Почему Сора расстроена? – спросила я.

Беззаботности как не бывало – Лютер снова превратился в ледяного, непостижимого принца. Он выпрямился в полный рост и вернулся к кровати.

– Когда король умрет, Сора перейдет к новому хозяину. Подозреваю, она чувствует близость перемен.

– По-вашему, ей грустно?

– Дело немного в другом. – Лютер сделал паузу и обвел меня взглядом, похоже, не зная, стоит ли продолжать. – Она верно ему служит, но Сора и мой дядя никогда не были близки. Не так, как подобает гриверне и монарху.

– Так что же ее беспокоит?

– Гриверны чрезвычайно умны, имеют собственные взгляды и собственное мнение, но магия заставляет их повиноваться лишь королю. Думаю, она опасается необходимости служить непонятно кому с неясными намерениями.

Я стиснула зубы.

– Кажется, мы с Сорой похожи и в этом.

Лютер нахмурил брови, не понимая, о чем я.

– Соглашение, которое вы заключили, – напомнила я. – Пожизненная служба монарху. Обязательство моей матери, которое вместо нее согласилась выполнить я.

Лютер помрачнел и отвел взгляд.

Мы сидели в тишине так долго, что я почувствовала себя неловко. Фыркнув, я откинула одеяла. Лютер шагнул ко мне, поднял руку, чтобы остановить, но я проигнорировала его, свесила ноги с кровати и… замерла.

Хлопая глазами, я оглядела себя:

– Чьи это вещи?

– Ваша одежда сгорела. Я… моя кузина вас переодела. – Лютеру хватило ума хотя бы изобразить пристыженность. – Моя кузина… молодая женщина. Она вам помогла.

Память воскресила обрывок воспоминаний.

«Брюки. Она обычно носит брюки».

Лютер попросил свою кузину раздеть меня догола. Потом одеть. Хуже того, они меня явно выкупали – я не видела на себе ни следа грязи. Чистые, мягкие волосы ниспадали молочно-белыми волнами. Мне даже ногти выскребли и подпилили аккуратными овалами.

И меня в самом деле переодели в брюки. Элегантные, темнейшего синего цвета, из плотного эластичного материала, какой я никогда прежде не носила, еще и со слоем брони на бедрах, напомнившем мне форму Королевской Гвардии. Туника, размера на три больше нужного, свисала с моего голого плеча и источала тот же древесно-мускусный аромат, который я уловила ранее.

– Боль прошла?

Я резко подняла взгляд:

– Боль?

– Я не смог определить, насколько серьезно вы ранены.