Я зыркнула на него:

– Продолжайте себя убеждать, ваше высочество.

– Трудно поверить, как непривычно мне слышать от вас такое обращение, – пробормотал Лютер, заставив меня громко, от души рассмеяться. От моего смеха принц напрягся, в его лице вспыхнуло что-то нечитаемое.

Я подошла к королю и присела на край его кровати, наблюдая, с каким трудом, судорожными рывками, поднимается и опускается его грудь. Теперь, приблизившись, я со страхом отметила, насколько ухудшилось состояние короля – кожа посерела и истончилась, тело периодически дергалось от спазмов.

Я осторожно прижала ладонь к его щеке и с досадой обнаружила, что она холодная и липкая вопреки сильному теплу покоев, освещенных пламенем камина. Прикосновение к сонной артерии подтвердило, что пульс слабый, словно каждый удар сердце выдавало с большой неохотой.

– Все почти кончено? – тихо спросил Лютер.

Я кивнула:

– Думаю, да. Хотелось бы чем-то вас обнадежить, но мы с Морой практически ничем не сможем ему помочь.

Лютер подошел к другой стороне кровати и сел к королю. Он прижал ладонь к дядиной груди и уставился на него с не вполне понятной мне тревогой.

– Вы были близки? – спросила я.

– Это… непростой вопрос.

Лютер стиснул зубы, и на лицо легла обычная каменная маска. В любой другой день я проворчала бы под нос, что так обрывать неприятные разговоры грубо, и сдалась.

Но сегодня его панцирь казался скорее стеклянным, чем стальным. Если смотреть достаточно долго и достаточно глубоко, если сосредоточить внимание не на притворном безразличии, которое он излучает, а на спрятанной за тенями правде…

Я накрыла ладонью ладонь принца, лежащую на груди у короля.

– Расскажите, – настойчиво попросила я.

Лютер немного раздвинул и согнул пальцы, и мои легли между ними; наши руки скорее переплелись, чем соприкоснулись.

– Мои дядя и отец были довольно близки, – медленно начал Лютер. – Когда Ультер стал королем, отец посвятил себя его правлению. Меня даже назвали в его честь. Но потом… ситуация изменилась. – На лбу у Лютера залегла складка. – Дядя взял меня под свое крыло, когда я был совсем мал. Он стал мне отцом больше, чем мужчина, который меня зачал. Это принесло разлад в нашу семью, но никогда не отпугивало Ультера. Пожалуй, он был единственным человеком в королевстве, который не мог получить от меня никакой выгоды, но относился ко мне лучше всех остальных.

Маска стоика держалась на Лютере крепко, но голос пронизывало душераздирающее одиночество. Я поняла, что быть наследником трона – значит держаться обособленно и вечно думать, сколько в любых отношениях искренности, а сколько желания застолбить себе положение с расчетом на будущую выгоду.

– Но? – настойчиво спросила я.

– Но… мы соглашались не во всем.

Я ждала продолжения, но на сей раз его слова иссякли, оставив тревожное, сумрачное выражение на лице. Большой палец Лютера скользил по моей кисти, и я гадала, понимает ли Лютер, что делает.

– После его смерти корона перейдет к вам?

– Это неизвестно.

– Но все думают, что к вам, да? Она переходит к самому могущественному из Потомков, а это и есть вы?

– Наше могущество не так легко оценить.

Я закатила глаза:

– Лютер, я никчемная, ни над чем не властная смертная, можете избавить меня от ложной скромности.

Принц снова засмеялся, его пальцы сжали мою кисть.

– Да, ожидается, что корона перейдет ко мне.

Представить Лютера на завидном месте своего дяди было несложно. Он уже держался с авторитетностью монарха и мог не говорить ни слова, требуя подчинения одним своим представительным видом. А в гневе был однозначно страшен.