Разумеется, исключая присутствующую здесь меня.

Но добротой Лютер тоже обладал, как ни претило мне это признавать. Он ни разу не наказал меня за дерзость, а к целителям относился с бо́льшим уважением, чем любой другой Потомок. Он даже предложил направить помощь нуждающимся семьям Смертного города, но я отвергла его предложение из мелочного желания досадить, о чем сейчас вспоминала, сгорая от стыда.

– А каким королем собираетесь стать вы? – спросила я. – Таким, как Ультер?

Лютер слегка наклонил голову набок:

– Вы считаете его плохим королем?

Я сильно прикусила язык. Пожалуй, лучше не разражаться тирадой об ужасах политики короля Ультера в присутствии человека, только что назвавшего его вторым отцом.

Я пожала плечами:

– Не забывайте, я ничтожная, ни над чем не властная смертная. Что я могу знать о мире королей?

– Ответьте мне, – попросил Лютер, копируя мою недавнюю настойчивость.

Его пальцы обхватили мои, и на сей раз не было сомнений в том, что это сделано нарочно.

– Будьте честны, – велел он.

Мой вздох мало чем отличался от стона. Ужасная затея, за которую я почти наверняка поплачусь жизнью. Но в глазах Лютера читались совершенно неподдельный интерес и готовность слушать, порожденная искренним любопытством, а не желанием обвинить. Да и вдруг я больше никогда не получу возможность высказать все будущему королю Люмноса?

– Он совершал плохие поступки, – наконец проговорила я. – Принимал плохие законы.

– Например?

Я переступила с ноги на ногу:

– Законы, которые вредят детям.

– Законы о размножении, – предположил Лютер.

Я кивнула.

– По-вашему, те законы нужно отменить?

– По-моему, ни один ребенок не должен умирать из-за того, кто его родители.

– Даже если такой ценой мы можем сохранить наше королевство сильным?

– Если гибель невинных – цена, которую мы готовы заплатить, то мы не заслуживаем права быть сильными.

Лютер ничего не ответил, хотя в глазах у него загорелся голубой огонек. В воцарившейся тишине мы оба снова переключили внимание на короля.

Вопреки моему отношению к Ультеру, его приближающаяся смерть затронула чувствительную струнку в моей душе. Я стала гадать, есть ли у него дети или внуки. Сидят ли они когда-нибудь с ним, как сейчас я. Обнимают ли они его, ждут ли с тревогой боли, которая нахлынет после его ухода. Способны ли жестокие сердца Потомков на такие чувства?

Я вырвала ладонь из руки Лютера, стараясь не думать о том, какого колоссального волевого усилия потребовало это простое действие. Пальцам тут же стало слишком холодно, слишком одиноко, и я нашла им занятие – убрала волосы королю с глаз и поправила край ночной сорочки там, где ткань сбилась и врезалась ему в кожу.

– В последнее время вы не приходили во дворец вместе с Морой, – проговорил Лютер.

– Я брала перерыв.

– Почему?

Я изогнула бровь:

– Нужно напоминать, что случилось во время моего последнего визита во дворец?

– Справедливое замечание. Приказам вы следуете поразительно плохо.

– Спасибо, – сказала я сухо.

Лютер улыбнулся:

– Зато хорошо выполняете свою работу.

Щеки залились румянцем ложной скромности, и я с презрением подумала, что могла создать впечатление девицы слишком застенчивой, чтобы знать свои достоинства. Застенчивостью я не страдала совершенно и прекрасно знала, что я хорошая целительница. Я просто не заслуживала быть хорошей целительницей.

– Так и есть, – настаивал Лютер. – Я видел, как вы успокоили мою сестру, когда ей было страшно, и как вы рассмешили моих маленьких кузенов, когда им было больно.