– Скажи, что не знал об этом.

Генри вытащил руки из карманов и выпрямил спину, но его взгляд оставался отрешенным, губы – плотно сжатыми.

– Генри.

Молчание.

– Огонь, мать его, неугасимый, Генри, скажи, что не отправил меня в тот дом, зная, что малышку отравили только ради моего…

– Она не пострадала! – рявкнул он – Это была всего лишь смертотень.

Я таращилась на него, не в силах дышать.

– Ты знал?!

– Девчонка проболела лишь сутки. Мы знали, что ты придешь и вылечишь ее и она ничем не рискует.

– Смертотень приводит к летальному исходу, если ее съесть. Попади те цветочки ей в рот или в еду…

Глаза Генри вспыхнули от гнева, щеки покрылись злым румянцем.

– Они убили тысячи наших детей. Тысячи.

– И, по-твоему, это дает Хранителям право изводить их детей?

– Девчонка сейчас в порядке, так? Риск был просчитан, и ты не представляешь, сколько жизней это спасет. Мы застопорили поставки на несколько месяцев. Мы отбили столько оружия, что хватит повстанцам половины ячеек Эмариона. Да, ради этого одной избалованной дочери Потомка пришлось немного помучиться от сыпи. Но разве это высокая цена?

Я посмотрела на него, беззвучно двигая челюстью.

– Ты должен был меня предупредить. Я ни за что не взялась бы за задание, если бы знала…

– Дием, а ты думала, чем занимаются Хранители?! – взорвался Генри, от злости у него на шее вздулись вены. – Думала, мы будем держаться за руки и распевать застольные песни? Или что мы сокрушим Потомков благодаря проклятой богами силе дружбы?

– Больше насилия не может быть верным решением.

– Это единственное решение! – Генри двинул кулаком по стене, и от места удара расползлись мелкие трещинки. Его голос и плечи дрожали от бушующей ярости. – Лишь насилие и работало всю нашу смертную историю. Каждое из имеющихся у нас прав приходилось выскребать, выцарапывать и выбивать, лишая врагов жизни. Имеющие власть не отдают ее по доброте душевной. Они отдают ее, когда мы не оставляем им выбора. Когда боятся того, что мы иначе с ними сделаем. И они точно не отдадут нам родную землю, пока мы не приставим им нож к горлу – нож, которым действительно можно пустить им кровь.

Перед мысленным взором мелькнул образ Лютера – мой клинок у его горла, его кровь у меня на руках. Его губы у меня на губах.

Генри схватил меня за подбородок и приподнял мою голову, заставив посмотреть ему в глаза, горящие лихорадочным огнем.

– Дием, скажи, что я не прав. Скажи, что искренне веришь, что в этой войне можно победить без кровопролития.

Сказать так я не могла.

И по мрачному удовлетворению, отразившемуся на лице у Генри, поняла, что он это понял.

Генри отпустил мой подбородок, судорожно выдохнул и сдавил ладонью собственный затылок, внезапно показавшись уставшим душой и телом.

– Я люблю тебя, Дием. И не виню тебя, но твоя мать берегла тебя от Потомков, а благодаря репутации отца твою семью никогда не держали под прицелом. Тебя защищали от них всю твою жизнь. Остальным не так повезло.

Я потупилась, чувствуя, как горят щеки:

– Знаю.

Я впрямь это знала. Во всем Люмносе вряд ли нашлась бы хоть одна семья, не пережившая трагедию или несправедливое отношение по вине Потомков.

Доказательства тому я видела каждый раз, когда шла по Смертному городу и слишком часто замечала траурные флаги в окнах. Я видела их каждый раз, когда лечила обнищавшего пациента, вынужденного рисковать жизнью ради еды, или когда проходила мимо больших кладбищ, полных могил времен Кровавой войны. Я видела их каждый раз, когда заглядывала в глаза Генри: гибель его матери оставила в них неизгладимый след.