Табита слушала, как слова Брокбэнка отдаются эхом по залу суда. У нее пересохло во рту, а точечная боль в голове вдруг разрослась до колокольного звона. Табита не отрывалась от своего блокнота, однако чувствовала направленные на нее взоры присутствующих.

– Вы узнаете, – вещал Брокбэнк, – что подсудимая страдала от тяжелой депрессии, что у нее были психотические срывы, что она подвергалась госпитализации и принимала различные препараты, чтобы купировать симптомы расстройства. Это очень печальная история, – торжественно произнес Брокбэнк. – Очень печальная. Но вот именно этот факт, – тут его голос окреп и сделался твердым, – и дает ей мотив для совершения преступления. Табита Харди не без оснований полагала, что поступок Стюарта Риза разрушил ее жизнь и что самому Стюарту все это благополучно сошло с рук.

Кто-то из присяжных кивнул. Другой сделал пометку в своем блокноте. Табита прикусила губу, пока не ощутила вкус проступившей крови. Ей стало очень жарко, и тут же ее пробил леденящий озноб. Ее словно что-то коверкало изнутри. На какое-то время Табита потеряла нить рассуждений и не слышала, что там говорит Брокбэнк. Его слова звучали бессмысленно, пролетали мимо ушей; прокурор только открывал и закрывал рот, его лицо меняло свой цвет и становилось то строгим, то печальным, то многозначительным.

Табита выпрямила спину.

А Брокбэнк все разливался, описывая, как Табита скрывала от правоохранительных органов факт изнасилования. Он говорил спокойно, обдуманно, гладко – словно снимал игральные карты со стола. Он объяснял, что последние недели своей жизни Стюарт Риз испытывал беспокойство и даже решил выставить на продажу свой дом и уехать из Окхэма.

– И почти столько же, господа присяжные заседатели, – взывал Брокбэнк, – Табита Харди жила рядом с ним в этой деревне. И вы сейчас услышите, что подсудимая открыто угрожала потерпевшему даже в тот день, когда произошло непоправимое! В тот день она была до крайности взволнована и даже дошла до того, что частично призналась в своих намерениях своему соседу!

Брокбэнк сделал паузу, заглянул в свои записи, откашлялся и снова заговорил.

Сквозь окно проглядывал пасмурный невзрачный денек. «А ведь я могла признать вину, – тоскливо думала Табита. – И всего этого не было б».

Она посмотрела на Микаэлу. Та ответила на ее взгляд, кивнула и улыбнулась, а затем сморщила нос в сторону разорявшегося прокурора.

А тот все говорил о неприглядных картинах, которые следствие скоро покажет присяжным. Брокбэнк доверительно понизил голос и сочувственно посмотрел на двенадцать мужчин и женщин. Табита не выдержала и снова постучала по стеклу. Прокурор замолчал, и все снова уставились на нее.

– Когда мистер Брокбэнк понижает голос, то мне его совсем не слышно. Как же я могу защищаться, если мне не разобрать, что он говорит? Я должна быть у судейской кафедры, – добавила Табита. – Ваша светлость, – продолжила она, но тут же поняла, что сморозила. – Миледи то есть…

– Вы состоите под судом и должны находиться на скамье подсудимых, – заметила ей судья. – Таков закон.

– Но вы же судья. Вы тут главная. Вы здесь наподобие монарха или диктатора, и вы вправе поступить, как считаете. Так что вам ничего не стоит посадить меня рядом с представителем обвинения.

– Да, я действительно судья, – произнесла Мандей. – А вы останетесь на скамье подсудимых!

– Но это несправедливо! Я должна слышать, в чем меня обвиняют!

– Мисс Харди!

Табита треснула кулаком по армированному плексигласу, отчего все сооружение затряслось.