– Меня обычно не баловали такими ласками, – сказала Табита.

– Но вам повезло. Я не имею в виду вменяемое вам преступление. Это не наше дело. Ваша защита была довольно-таки вздорной и временами вы вели себя крайне предосудительно, но я должна сказать, что в целом вы справились.

Мандей помолчала и добавила:

– Я дам вам один совет. Когда вы окажетесь на свободе, вам многое покажется странным или необычным. Многие из людей захотят обсудить с вами то, что произошло. Но будьте осторожны. Ведь их интересы могут не совпадать с вашими.

Судья допила свой стакан и встала.

– Ну что, кажется, нам пора, – сказала она.

Все четверо посмотрели друг на друга, словно ожидая, кто же сделает первый шаг.

– Подождите, – вдруг произнес Брокбэнк. – Я хотел бы сказать еще пару слов, пока мы не вышли из этого кабинета.

Его лицо озарилось лукавой улыбкой, смешанной с гримасой недоумения.

– Во-первых, признание вас невиновной вовсе не означает, что вы не совершали преступления. А во-вторых, если меня кто-нибудь и спросит, то я решительно отрекусь от своих слов: вы – большой молодец, Табита, если, конечно, позволите мне к вам так обращаться. Нам сначала казалось, что решить ваше дело – это пара пустяков. Но вам удалось своими силами разбить сторону обвинения да заодно смешать с пылью этого Дадли и выставить следствие на посмешище.

– Угу, – кивнула в ответ Табита. – Но дело-то в том, что я не только смешала с пылью Дадли и разрушила линию обвинения. Я заодно разрушила и свою жизнь, добрые отношения с соседями в Окхэме, мое будущее, дружбу с Энди и возможность, что меня там снова примут как свою. Короче, все пошло прахом.

– Это так, – с веселой усмешкой произнес Брокбэнк. – Жизнь она такая. Где-то выиграл, а где-то проиграл.

Табита вместе с Микаэлой вышли из парадного прямо в собравшуюся толпу. Соседние здания словно склонились над ними, а небо превратилось в голубую крышку со специально прорезанным в ней отверстием, куда заглядывало ослепительное солнце. Поначалу на Табиту никто не обратил внимания – все окружили старшего инспектора Дадли, который, видимо, делал заявление для прессы.

– Я глубоко расстроен тем, что следствием были допущены серьезные ошибки, в связи с чем Табита Харди смогла выйти из этого здания на свободу, – говорил он. – Я хотел бы добавить, что дело будет пересмотрено и, кроме того, у следствия нет иных подозреваемых.

– Как нет иных подозреваемых? – раздался голос какого-то репортера.

– Нет.

– А не пошел бы ты? – крикнула детективу Табита, шагая вперед, в сияние света и свободы. – Что, лажанулся, а теперь делаешь из меня монстра, чтобы показаться перед всеми белым и пушистым?

Сверкали вспышки фотокамер, навстречу протягивались микрофоны, и Табита слышала, как многие зовут ее по имени.

– Убийца! – вдруг раздалось неподалеку.

Табита повернула голову и увидела перед собой разъяренное женское лицо, которое ей не раз доводилось созерцать на галерее суда.

– Отвали, – сказала она.

– Представитель полиции только что сказал, что у следствия нет иных подозреваемых, – надрывалась женщина слева, протягивая микрофон. – Как вы это прокомментируете?

Табита вспомнила слова Брокбэнка о том, что быть признанной невиновной отнюдь не означает, что ты не совершала преступления.

– Полиция проиграла дело, – сказала она. – Она проиграла его там, проиграет и здесь.

– Как вы себя чувствуете сейчас? – крикнул еще кто-то.