– Судя по всему, у них отличное настроение, – пробормотала Табита.

– Да ну их! – прошептала Микаэла. – Ты лучше думай о том, что скажешь.

– Да что тут думать! Мне надо знать, о чем они болтают…

Микаэла открыла было рот, но тут же осеклась в нерешительности.

– Что? – спросила ее Табита.

– Слушай, я не уверена. Не знаю, стоит ли…

– Чего стоит?

– Мне показалось, что тебе это поможет в твоем последнем слове. А быть может, и нет.

– Да что там?

– Не хотела тебя сбивать, потому что тебе ведь захочется просмотреть все это, а вот потом…

– Да господи боже мой, просто покажи, что там у тебя!

Микаэла стала копаться в своих папках:

– Я тут собрала кое-какие репортажи о тебе и твоем процессе, – сказала она. – Мне подумалось, что тебе захочется взглянуть.

– Так чего же ты раньше не показала мне их?

– Думала, это тебя выбьет из колеи.

– Да дай же хоть посмотреть!

Микаэла вытащила нужную папку из вороха бумаг и придвинула ее к Табите.

– Журналистам не разрешается комментировать происходящее. Только докладывать как есть, – сказала она.

Табита открыла папку. В ней была довольно толстая стопка газетных вырезок, и в глаза сразу бросился газетный заголовок: «Я была вся залита его кровью»! Дальше шли слова: «Суд заслушал…» – и следовали цитаты из показаний Табиты. Ее внимание привлекли две фотографии. На первой был запечатлен Стюарт во дворе своего дома. Он щурился на солнце и выглядел, как показалось Табите, довольно-таки пожилым и добродушным. На втором же снимке красовалась сама Табита – изображение явно старое, скорее всего переснимок из паспорта или из железнодорожного проездного. Да, физиономия вышла свирепая, глядящая прямо на камеру, словно фото преступника двадцатых-тридцатых годов прошлого века.

Табита просмотрела еще несколько вырезок. Вот еще один заголовок: «Я переспала со своим учителем». Далее опять: «Суд заслушал», – и т. д. и т. п. К статье прилагался портрет, сделанный судебным художником. Табита не узнала себя: какая-то обкорнанная под машинку ведьма с жутким выражением лица, застывшая в нелепой позе. Она пролистала дальше и поразилась, сколько же журналистам удалось раздобыть ее фотографий. Вот явно школьная: Табита в блейзере. Вот ее застукали со стаканом и сигаретой. А вот она же на каком-то пляже…

Сначала ее поразили заголовки – все про секс, кровь, убийство. Но потом ей даже стало интересно, насколько же это дело привлекло внимание публики. Репортажи сделались обширнее, то на всю страницу, то на целый газетный разворот. Ей представилось, как по всей стране люди за чашечкой чая читают о ее интимной жизни, о психических проблемах, о том, почему соседи считают именно ее способной на убийство. Она прожила свою жизнь без друзей и без особой шумихи вокруг своей персоны, а вот теперь тысячи, много тысяч людей знали, кто она такая, и каждый имел о ней свое мнение. Кто-то считал ее убийцей, кто-то полагал, что она стала жертвой жестокого обращения; кто-то был за нее, кто-то против, но никого из них она лично не знала и ни о ком не имела ни малейшего понятия.

Табита закрыла папку. У нее внезапно закружилась голова, словно под ногами развезлась бездна и она заглянула в нее.

Отворилась дверь, и в зал суда вошел пристав. Однако судьи все еще не было. Пристав направился к Саймону Брокбэнку и стал с ним о чем-то шептаться. Брокбэнк оглянулся на Табиту.