поветрие, что в Индии она поразила не только людей,  но  и  животных,  но  и

самые растения, что она желтой полосою стелется вверх по течению рек, что по

мнению некоторых она зарождается от гнилых плодов и прочее - все, чему после

мы успели наслыхаться.

     Таким образом, в дальном уезде Псковской губернии молодой студент и ваш

покорнейший слуга, вероятно одни во  всей  России,  беседовали  о  бедствии,

которое через пять лет сделалось мыслию всей Европы.

     Спустя пять лет я был в Москве,  и  домашние  обстоятельства  требовали

непременно моего присутствия в нижегородской деревне.  Перед  моим  отъездом

Вяземский показал мне письмо, только что им полученное: ему писали о холере,

уже перелетевшей из Астраханской губернии  в  Саратовскую.  По  всему  видно

было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я

поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами.  Они

не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на  известные  предосторожности,  а  в

моем воображении холера относилась к чуме, как элегия к дифирамбу.

     Приятели (у коих дела были в порядке или в  привычном  беспорядке,  что

совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили,  что  легкомысленное

бесчувствие не есть еще истинное мужество.

     На дороге встретил я Макарьевскую ярманку, прогнанную  холерой.  Бедная

ярманка!  она  бежала,  как  пойманная  воровка,  разбросав  половину  своих

товаров, не успев пересчитать свои барыши!

     Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее,  как,  может  быть,

случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой.

     Едва успел я приехать, как узнаю,  что  около  меня  оцепляют  деревни,

учреждаются карантины. Народ ропщет,  не  понимая  строгой  необходимости  и

предпочитая зло неизвестности и загадочное  непривычному  своему  стеснению.

Мятежи вспыхивают то здесь, то там.

     Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки и не ездя

по соседям.  Между  тем  начинаю  думать  о  возвращении  и  беспокоиться  о

карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня

пронял - в Москве... но об этом когда-нибудь  после.  Я  тотчас  собрался  в

дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается: застава!

     Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я

стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли

тут с дубинами и с повелением  никого  не  пускать.  Я  доказывал  им,  что,

вероятно, где-нибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так  завтра  на

него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной

согласились, перевезли меня и пожелали многие лета.

НАЧАЛО НОВОЙ АВТОБИОГРАФИИ

     Несколько раз принимался я за ежедневные записки и всегда отступался из

лености; в 1821 году начал я свою биографию и несколько лет сряду  занимался

ею.