Некоторые из людей светских  письменно  критиковали  Карамзина.  Никита

Муравьев,  молодой  человек,  умный  и  пылкий,  разобрал  предисловие   или

введение: предисловие!.. Мих. Орлов в письме к Вяземскому  пенял  Карамзину,

зачем в начале "Истории" не поместил он какой-нибудь  блестящей  гипотезы  о

происхождении славян, то есть требовал романа в  истории  -  ново  и  смело!

Некоторые остряки за  ужином  переложили  первые  главы  Тита  Ливия  слогом

Карамзина. Римляне  времен  Тарквиния,  не  понимающие  спасительной  пользы

самодержавия, и Брут, осуждающий на смерть своих сынов, ибо редко основатели

республик славятся нежной чувствительностию, - конечно, были  очень  смешны.

Мне приписали одну из лучших русских эпиграмм;  это  не  лучшая  черта  моей

жизни.

     Кстати, замечательная черта. Однажды начал он  при  мне  излагать  свои

любимые парадоксы. Оспоривая его, я сказал: "Итак, вы рабство  предпочитаете

свободе". Карамзин вспыхнул и назвал меня  своим  клеветником.  Я  замолчал,

уважая самый гнев прекрасной души.  Разговор  переменился.  Скоро  Карамзину

стало совестно и, прощаясь со мною, как обыкновенно, упрекал  меня,  как  бы

сам извиняясь в своей горячности: "Вы  сегодня  сказали  на  меня,  чего  ни

Шихматов, ни Кутузов на меня не говорили". В течение шестилетнего знакомства

только в этом случае упомянул он при мне о своих неприятелях, против которых

не имел он, кажется, никакой злобы; не говорю  уж  о  Шишкове,  которого  он

просто полюбил. Однажды, отправляясь в Павловск и  надевая  свою  ленту,  он

посмотрел на меня наискось и не мог удержаться от смеха. Я прыснул, и мы оба

расхохотались...

ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА К Д.

     Из Азии переехали мы в Европу {1} на корабле. Я  тотчас  отправился  на

так названную Митридатову гробницу (развалины какой-то  башни);  там  сорвал

цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления.  Развалины

Пантикапеи не сильнее подействовали на мое воображение. Я видел следы  улиц,

полузаросший ров, старые кирпичи - и только. Из Феодосии  до  самого  Юрзуфа

ехал я морем. Всю ночь не спал; луны не было, звезды блистали; передо  мною,

в тумане, тянулись полуденные горы... "Вот Чатырдаг", - сказал мне  капитан.

Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между  тем

корабль  остановился  в  виду  Юрзуфа.   Проснувшись,   увидел   я   картину

пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали

казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно

возвышались между ними; справа огромный Аю-даг... и кругом это синее, чистое

небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный...

     В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я  тотчас

привык  к  полуденной  природе  и  наслаждался  ею  со  всем  равнодушием  и

беспечностию  неаполитанского  lazzaroni1).