Разбирая меры, предпринятые Пугачевым и его сообщниками, должно  признаться,

что мятежники избрали средства самые надежные и действительные к своей цели.

Правительство с своей стороны действовало слабо, медленно, ошибочно".

     Из  этих  конфиденциальных  "замечаний"  непосредственно  вытекали  два

политических вывода,  прямо  формулировать  которые  Пушкин  по  тактическим

соображениям не решился, но в учете  которых  царем  не  сомневался.  Первый

вывод   заключал   в   себе   признание   известной    случайности    победы

помещичье-дворянской монархии в борьбе ее с Пугачевым, а второй  сводился  к

напоминанию о том, что "Пугачевский бунт показал правительству необходимость

многих перемен". Однако сделанный  Пушкиным  тут  же  краткий  перечень  тех

поистине ничтожных  "перемен",  которые  были  осуществлены  государственным

аппаратом (разукрупнение областей, "новые учреждения губерниям",  "улучшение

путей  сообщения"  и  т.  д.),  красноречиво  свидетельствовал  о  том,  что

неосуществленной осталась важнейшая из  реформ,  подсказанных  правительству

уроками пугачевщины. Пушкин имел, конечно, в виду  необходимость  ликвидации

крепостных отношений,  таящих  в  себе  угрозу  "насильственных  потрясений,

страшных для человечества".  Данные  "Истории  Пугачева"  в  этом  отношении

особенно  живо  и  выразительно  документировали  политические  обобщения  и

прогнозы "Путешествия из Петербурга в Москву".

     Вопросы, волновавшие Радищева, продолжали  оставаться,  говоря  словами

Белинского, "самыми живыми, современными национальными вопросами" и  в  пору

работы Пушкина  над  "Историей  Пугачева"1).  Несмотря  на  то  что  процесс

разложения крепостного хозяйства определялся в стране все  более  явственно,

правовые нормы, регулировавшие  жизнь  помещичьего  государства,  в  течение

полустолетия оставались неизменными. Не претерпели существенных изменений  и

формы борьбы "дикого барства" или "великих отчинников", как называл  Радищев

крупных земельных собственников, со всякими попытками не  только  ликвидации

крепостного  строя,  но  и  с  какими  бы  то  ни   было   подготовительными

мероприятиями в этом направлении. Естественно поэтому, что Пушкин в середине

30-х гг. с таким же основанием, как Радищев в 1790 г., а декабристы  в  20-х

гг., не возлагает никаких надежд  на  возможность  освободительного  почина,

идущего от самих помещиков, и так же, как  его  учителя  и  предшественники,

трезво учитывает политические перспективы ликвидации крепостных отношений не

только сверху, "по манию царя", но, как мы полагаем, и  снизу  -  "от  самой

тяжести порабощения", то есть в результате крестьянской революции.

     Характерно, однако, что ни Радищев, ни декабристы не склонны  были  эту

грядущую революцию полностью отождествлять с пугачевщиной.