Воскрешая в "Истории  Пугачева"  исторические  образы  "людей,  которые

потрясали государством", Пушкин, в меру цензурных возможностей, с некоторыми

вольными и невольными оговорками и вуалировками,  все  же  сумел  впервые  в

русской историографии показать в действии тот  аппарат  народной  революции,

основные черты которого пытался угадать Радищев. Разумеется,  и  Пугачев,  и

Белобородов, и Хлопуша, и Перфильев,  и  Падуров,  и  другие  выдвиженцы  из

народных  низов  были  "других  о  себе  мыслей",  чем  Панины,   Потемкины,

Чернышевы, Бранты и Рейнсдорпы. Кровная связь новых "великих мужей" с массой

трудового народа выражалась не только в  том,  что  они  воплощали  в  своей

политической практике волю и чаяния этих масс, но и в том, что эта же  самая

масса повседневно их контролировала и не позволяла отрываться от нее.

     "Пугачев не был самовластен", - писал Пушкин в третьей  главе  "Истории

Пугачева". - Он  "ничего  не  предпринимал  без  согласия"  яицких  казаков,

которые "обходились с ним как с товарищем, <...> сидя при нем в шапках  и  в

одних рубахах и распевая бурлацкие песни".

     Именно в  этом  контексте  радищевский  образ  обездоленного  "бурлака,

обагренного кровию", которому суждено разрешить многое "доселе гадательное в

истории российской", впервые получает конкретную документацию  на  страницах

"Истории Пугачева".

     Резко   характеризуя   бездарность,    расхлябанность,    трусость    и

бессмысленную жестокость представителей государственного аппарата, чуждых  и

враждебных народу,  не  понимающих  ни  его  нужд,  ни  чаяний,  ни  условий

политического и экономического быта, Пушкин явно опирался  в  своей  истории

крестьянской войны 1773-1774  гг.  на  тот  приговор,  который  вынесен  был

помещичье-дворянской верхушке еще в "Путешествии из Петербурга в Москву".

     Радищев, характеризуя мотивы, или,  как  он  говорил,  "голоса  русских

народных  песен",  в  них,  в  этих  "голосах",  предлагал  искать  ключи  к

правильному  пониманию  "души  нашего  народа".  Пушкин   с   исключительным

вниманием  отнесся  к  этим  творческим  заветам  автора   "Путешествия   из

Петербурга в Москву" и уже во время своей поездки  в  Заволжье,  Оренбург  и

Уральск именно в фольклоре нашел недостававший ему  материал  для  понимания

Пугачева как подлинного вождя крестьянского движения и свойств его характера

как типических положительных черт  русского  человека.  Это  было  открытием

большой принципиальной  значимости,  ибо  без  него  было  бы  невозможно  и

новаторское разрешение задач  воскрешения  подлинного  исторического  образа

Пугачева.

     В  процессе  работы  над  своей  монографией  Пушкин  явился  и  первым

собирателем, и первым истолкователем устных документов народного  творчества

о Пугачеве, памятью о котором более полувека продолжало жить крестьянство  и

казачество  Поволжья  и  Приуралья.