Характерно, однако, что ни Радищев, ни декабристы не склонны  были  эту

грядущую революцию полностью отождествлять с пугачевщиной.  В  первой  трети

XIX столетия события крестьянской войны 1773-1774 гг. еще продолжали глубоко

волновать представителей передовой русской интеллигенции,  но  отнюдь  не  в

качестве примера положительного. Изучая опыт этого  неудавшегося  восстания,

затопленного в крови десятков тысяч его участников, Радищев неудачу Пугачева

("грубого самозванца", по его терминологии) объяснял тем, что восставшие  не

имели сколько-нибудь определенной государственной программы,  не  отрешились

от царистских иллюзий и искали "в  невежестве  своем  паче  веселие  мщения,

нежели пользу сотрясения уз".

     Опыт  истории  полностью,  казалось,  оправдал  худшие   из   прогнозов

Радищева. Мы имеем прежде всего в виду  кровавую  эпопею  восстания  военных

поселян летом 1831 г.  Естественно,  что  проблема  крестьянской  революции,

вопрос о ее движущих силах, ее лозунгах и перспективах оказывается в  центре

ближайших интересов Пушкина. Эти интересы и привели великого поэта, с  одной

стороны, к "Путешествию из Петербурга в Москву",  к  проверке  наблюдений  и

выводов Радищева, а с другой - к собиранию и изучению материалов по  истории

восстания Пугачева, как самого большого по своим масштабам движения народных

масс за весь императорский период российской истории.

     Именно "Путешествие из Петербурга в Москву" и  помогло  автору  "Бориса

Годунова"  осмыслить  восстание  1773-1774  гг.  не  как  случайную  вспышку

протеста угнетенных низов на далекой окраине, не как личную авантюру "злодея

и бунтовщика Емельки Пугачева", а как  результат  антинациональной  политики

правящего класса, как показатель загнивания и непрочности всего  крепостного

правопорядка. Вот почему имена Радищева  и  Пугачева  оказываются  в  центре

внимания Пушкина и как романиста, и  как  историка,  и  как  публициста.  От

Пугачева к Радищеву и от Радищева опять к Пугачеву -  таков  круг  интересов

Пушкина в течение всего последнего четырехлетия его творческого пути.

     Конечно, было бы ошибочно ставить знак  равенства  между  политическими

концепциями Пушкина и Радищева даже в период их известного сближения: нельзя

забывать, что в то время как Радищев не питал никаких  иллюзий  относительно

совместимости  самодержавно-помещичьего  государства  с  чаяниями  трудового

народа, Пушкин после разгрома декабристов пытался отделить самодержавие  как

юридический   институт   от   его   классовой   базы    и    от    его    же

военно-бюрократического аппарата. В этом отношении великий поэт хотя  и  был

не прав, зато, в отличие от Радищева,  проводил  более  резкую  грань  между

ненавистной им обоим верхушкой правящего класса  -  придворной  и  поместной

аристократией - и  дворянской  интеллигенцией,  или,  по  его  терминологии,

"просвещенным   дворянством".