Книга Радищева была самым широким литературным обобщением политических,

социально-экономических и бытовых  данных  о  Российской  империи  последней

трети XVIII столетия, и нетрудно себе представить, что Пушкин,  привлекавший

для своего романа и монографии о крестьянской войне 1773-1774 гг.  все,  что

только сохранилось об этом в трудах русских и зарубежных авторов, писавших о

Пугачеве, не мог не вспомнить о "Путешествии из Петербурга в Москву".

     Именно к этому времени (между 1833 и 1836  гг.)  относится  напряженная

работа Пушкина над статьями о Радищеве и  его  книге.  Статьи  эти  занимают

важное место в политической и литературной биографии Пушкина.

     Книга  Радищева  не  могла,  конечно,  дать   Пушкину   документального

материала  для  "Истории  Пугачева".  Но  значение  этого   источника   было

неизмеримо шире, ибо именно "Путешествие из  Петербурга  в  Москву"  помогло

Пушкину в исключительно быстрые сроки безошибочно  определить  свою  позицию

как исследователя крестьянской революции и, при доработке "Истории Пугачева"

осенью   1833   г.,   осмыслить   все   свои   прежние    представления    о

бесперспективности "русского бунта".

     В своей "Истории Пугачева" Пушкин необычайно  близко  подошел  к  самым

острым  из   социально-политических   и   философско-исторических   проблем,

поставленных в "Путешествии из Петербурга в Москву".  Мы  имеем  в  виду  не

только    раскрытие    и    осмысление    Радищевым    противоречий    между

дворянином-помещиком  и  крепостным  мужиком,  как  основного   противоречия

русской действительности. Пушкин, как  и  декабристы,  как  и  вся  подлинно

передовая дворянская общественность 20-30-х гг., безоговорочно принимал этот

тезис автора "Путешествия". Но был и другой круг не менее  важных  вопросов,

разрешение  которых  Радищевым  шло  гораздо   дальше   чаяний   "дворянских

революционеров". Дело в том, что в  "Путешествии  из  Петербурга  в  Москву"

вопрос о судьбах русского государства был впервые  не  только  принципиально

отделен  от  вопроса  о  судьбе  дворянства  как  правящего  класса,  но   и

оптимистически разрешен с позиций порабощенных народных низов.

     "О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные,  яряся  в  отчаянии  своем,

разбили  железом,   вольности   их   препятствующим,   главы   наши,   главы

бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои.  Что  бы  тем

потеряло государство? Скоро бы из среды их  исторгнулися  великие  мужи  для

заступления избитого племени; но были бы они других о себе  мыслей  и  права

угнетения лишенны".

     Воскрешая в "Истории  Пугачева"  исторические  образы  "людей,  которые

потрясали государством", Пушкин, в меру цензурных возможностей, с некоторыми

вольными и невольными оговорками и вуалировками,  все  же  сумел  впервые  в

русской историографии показать в действии тот  аппарат  народной  революции,

основные черты которого пытался угадать Радищев.