В разговорах прошло время. Воротились бояре.

    Степан поднялся от костра, когда мимо проехал отец. Боярин Хотян высох за минувшие годы, поседел и постарел так, что у Степана жалостью захолонуло сердце:

    - Батюшка?

    Боярин обернулся, впиваясь в дружинников подслеповатым взглядом и наконец углядел:

    - Степанушка!

    Кубарем скатился с высокого седла и упал в сыновние объятия. Дружинники уважительно и удивлённо качали головами - с ними, оказывается, сидел настоящий боярич! А по виду не скажешь!

    - Сынок, Степанушка, - повторял старый Хотян, цепляясь за сына и не скрывая старческих слабых слез. - Живой… а я уж и Бога-то перестал молить, чтоб возвернул он тебя! Да как же такое приключилось-то? Да где ты пропадал столько годов?

    Степан пробовал отвечать. Старик отец то ахал, то досадливо морщился, то принимался бормотать что-то своё. Он увлёк Степана в свой шатёр, приказал подать угощение и вино и до вечера потчевал сына.

    Весть о том, что жив и Иван Ростиславич, что скрывался он в Берладе и за то назван Берладским князем, а ныне служит Юрию Суздальскому, и обрадовала, и огорчила старика Хотяна.

    - Видать, судьба его хранит, сокола, - опять прослезился он. - А только ты помалкивай о том при князе-то. Шибко тогда обиделся Владимирко. Многих казнил, а кого в монастыри сослал и всё имение их в казну отобрал. Я сам чуть живота не лишился… По сию пору он вроде как тих, а чуть старое помянет - так сызнова досадует, - и, наклонясь к самому уху сына, горячо прошептал: - В Галиче-то Ивана Ростиславича помнят. Уж он бы не лютовал и княжил на всех наших законах!… А токмо сейчас не след ворочаться Ивану-князю. Силён Владимирко, а как дело уладит с Юрием Мономашичем, так и ещё сильнее станет.

    Степан хотел спросить, что за дела у Галицкого князя с Суздальским, но старик отец уже говорил о другом:

    - И ты, как встанешь перед Владимиркой-то князем, винись. И клянись служить верно. А уж я замолвлю за тебя словечко.

    - Мне? Перед Владимиркой встать? Почто?

    - Сыне, неужто думаешь, что вот так запросто отпущу я тебя? - боярин Хотян приобнял Степана за плечи. - Не пущу никуда! Чтоб ты сызнова пропал? Ты боярский сын! Я уже стар. Вот помру - кто замес-то меня в думе сидеть будет? Окромя тебя, некому!

    Так и остался Степан в родительском шатре. Напрасно ждали его берладники. До ночи в дружинном стане глядели в темноту, прислушивались. Иван с боку на бок ворочался, всё думал - а ну, как схватили Степана и допросили по строгости? Вдруг да не сдержался и рассказал он всё о беглом князе? Вдруг назавтра будет просить Галицкий князь у Юрия его головы?

    …Назавтра Степан и впрямь стоял перед Владимиркой Галицким. Старик Хотян униженно просил простить блудного сына и раз за разом отеческой дланью наклонял его буйную голову в поясном поклоне. Степан не противился, сам от себя добавлял покаянные слова, клялся целовать князю крест, а в последний раз сам поклонился, не дожидаясь отцова понукания. И был прощён. И остался и немного времени спустя воротился в Галич в отчий дом.

    Переговоры завершились уже зимой. По снегу и покрытым льдом рекам возвращались князья по своим уделам. Но ненадолго утишилась Русская земля. Изяслав сложил с себя великокняжеское достоинство, и Юрий хотел было отдать Киев старшему брату Вячеславу, но его отговорили бояре. И тогда Долгорукий посадил Вячеслава в Вышгороде, выведя оттуда Андрея.