Звонили все колокола, когда весенним погожим днём вступал в город Юрий Владимирич Долгорукий. Вступал великим князем, в третий и последний раз добившись золотого стола.

    Ярко светило солнце, с днепровских берегов тянуло свежим прохладным ветром, вдали зеленели луга и леса. Мир был праздничен и красно украшен, и на душе Юрия было также светло и хорошо.

    У Золотых Ворот встречали Долгорукого киевские именитые мужи. Многие служили ещё Всеволоду Ольжичу, помнили короткий срок княжения его брата Игоря и долгое правление Изяслава Мстиславича. Впереди, расправив плечи, стоял воевода Шварн. Седо-пегой головой он возвышался над остальными боярами, и чело его было сумрачно. Жаль было Шварну доблестного Изяслава, сердцем тянулся он к брату его Ростиславу, в отсутствие братьев опекал вдовую княгиню, мачеху старших Мстиславичей и мать меньшого из них, Владимира, что ныне княжил в Луцке. Был он в числе тех, кто в прошлом советовал Мстиславичам временно уступить Долгорукому и впотай собрать силы. Звал на княжение и Изяслава Давидича. Эти князья жили по правде, законы чтили, бояр слушали. А про Долгорукого разное бают - дескать, и жесток он, и своекорыстен. У своих, суздальских, бояр отнимает вотчины, которые пожаловал им ещё его отец, Мономах. Как поступит он со здешними, киевскими мужами? Ишь, как глазки-то сверкают из-под бровей. Махонькие глазки, чисто поросячьи, а всё углядят.

    Юрий встретился взглядом со Шварном. Во время своего первого недолгого княжения успел он накоротке познакомиться кое с кем из бояр и знал, что кияне также своевольны и сильны, как и суздальцы. Но своих бояр он уже прижал - теперь настал черёд здешних. Вон как глазами зыркают! Зажрались при Изяславе-то! Но ничего! Он у них спесь выбьет!

    Впереди своего причта в парадном облачении стоял митрополит Киевский Климент Смолятич. Был он призван при Изяславе, служил верно и его преемникам, но сейчас чуял - кончилась его пора. До черноты в душе ненавидел Юрий Изяслава и всё, что было с ним связано.

    Тем же вечером в княжеском тереме был устроен пир. Юрий Владимирич гулял вместе с боярами и старшими сыновьями - из Суздаля пришли с ним Василько, Борис и Андрей, из Переяславля прискакал Глеб. Юрий много пил, быстро хмелел и, пьяно наклонясь вперёд, кричал через стол боярам:

    - Вот ужо попомните! Я вам не Изяслав! Тот вашему боярскому роду потакал, а я не такой! Я Мономахова корня! Род мой крепок! Я Залесье поднял, Киев - мой, Переяславль - тоже мой. В Новгороде сын сидит, Мстислав! Новгород-Северский и Смоленск под моей рукой ходят. А захочу - и Изяславичей с Волыни вышибу! Неча им возле моих границ торчать, зубы точить! Я всю Русь могу загрести себе в руки! Я - великий князь!

    Бояре помалкивали, переглядываясь, разговаривать опасались - речи Юрий Долгорукий вёл для них нерадостные. Но как далеко на самом деле простирались его замыслы, они боялись даже заглядывать.

    Не зря прозвали Юрия Владимирича Долгоруким. Не успев приехать в Киев, он уже начал наводить свои порядки. Старших сыновей посадил по окрестным городам - Андрею отдал Вышгород, сделав его своим соправителем, Борису - Туров, выморочную в Отчину покойного брата Вячеслава, Глеба посадил в Переяславле, а всё Поросье отдал четвёртому сыну, Васильку. Из Новгорода пришла весть - посадник Пётр Михалкович отдал Мстиславу Юрьевичу в жены свою дочь.

    Вскоре снова зазвонили колокола на Святой Софии - Киев встречал княгиню Юрьеву, гречанку Ирину.