- Да как у тебя язык повернулся такое сказать? - тихо рыкнул Юрий, но в этом тихом рыке было столько гнева, что Ростислав невольно подался назад. - Все вы мои сыны. Глеб Курск в бою добыл, Андрей мои полки водит. А ты… ты моё дело чуть не предал. К врагам моим перебежал… Но я на тебя за то зла не держу, - мягче добавил он, к удивлению Ростислава. - Ты всё-таки сын мой. И обида тебе - обида мне. За сыновнюю обиду Изяслав поплатится… Понял ли теперь, кто тебе друг, а кто враг?

    Переменчив был нрав Юрия Долгорукого, как погода по весне. Ростислав выдохнул осторожно:

    - Понял, батюшка.

    - А раз понял, то отправляйся-ка по городам Залесским - собирать рать на Киев!

    Легко сказать - нелегко сделать. Не спешил Юрий Владимирич сесть в боевое седло. Сперва он проверил, како возводятся города и рубятся пограничные крепости. Потом послал сызнова Ивана Берладника в окрестности Торжка - пошарить там по дорогам, пощипать данщиков новгородских. Тем временем помчались гонцы в Новгород-Северский к Святославу Ольжичу и в Дикое Поле, к родне покойной жены.

    Святослав Ольжич обрадовался случаю расквитаться с Изяславом. Больше года уже лежал в могиле брат Игорь. Смерть его осталась неотмщённой, Святослав был уверен, что ежели не сам Изяслав, то меньшой брат его Владимир нарочно науськивал киевлян убить Игоря. Он в свой черёд отправил послов половцам и уведомил сидящего в Курске Глеба - мол, будь готов.

    Шила в мешке не утаишь. Не успела встать распутица, как забеспокоилась Русь. Готовилась новая усобица, а ведь не успели затянуться раны от прежней. Давидичи наотрез отказались быть союзниками суздальского князя, припомнив ему разорение собственных вотчин. Испугался и Ростислав Смоленский. Будучи союзником Изяслава, он был уверен, что и на него падёт удар. Стремясь обезопасить себя от войны, он прислал Святославу Ольжичу сватов, прося его дочери Манефы в жены для своего сына Романа. Манефе было всего двенадцать лет, но девочку увезли в Смоленск - и ничего не изменилось…

    Перед самыми Святками Иван Берладник ненадолго вырвался из Суздаля и прискакал в Кидекшу.

    С некоторых пор тут жили дочери князя Юрия - князь переселился в большие палаты, где обитала его вторая жена, гречанка Ирина. Занятый делами сверх меры, Иван мало и редко наезжал к княжне. Да и сейчас спешил - ворвался во двор, спрыгнул с коня, через две ступеньки взлетел на крыльцо и толкнулся в сени, громко зовя холопок.

    Ольга с девками наряжалась - вечор хотели пойти на игрища. Без отца и мачехи, которая жила в Кидекше безвылазно, тоскуя по тёплой солнечной Византии, она жила привольно и весело. Только редкие наезды отца заставляли её бледнеть и смущаться.

    …Помнила Ольга, как впервые увидела мачеху. Византийская принцесса была на десять лет старше её, но держалась так неприступно и гордо, что у девушки не возникло желания подойти и приветствовать мачеху. Меньшая сестра, Софья, как-то переборола девичий стыд и приблизилась, пролепетав что-то на ромейском. Её встретил высокомерный спокойный взор. Новая суздальская княгиня не думала, что её муж будет так стар, что у него уже подрастают взрослые дочери. Она надеялась, что её везут в жены молодому княжичу - и вот они, Князевы сыны, стоят подле отца. Одни старше её, другие чуть помоложе, либо женаты, либо просватаны. С ревностью и завистью оглядела она свою новую семью.

    Юрий потом выговаривал Ольге:

    - Загордилась девка! Одичала совсем… Людей бегаешь, как коза… Ну, видать, пришла пора искать тебе мужа.