– Ну да, ну да! Ты‐то у нас и не такие беды знавала!

– Я вовсе не к тому клоню. Не надо сравнивать.

– Даже тут ты скромности не теряешь.

– Все и впрямь могло сложиться гораздо хуже.

– С нами обращаются как с приживалками! Мы такого не заслужили.

– Можем ли мы судить, кто из нас что заслужил? – задумчиво протянула Клэр.

– А ты, случайно, не хочешь уйти в монахини? – спросила я, припомнив, с каким жаром подруга всегда молится и как смиренно принимает любые испытания. – Из тебя выйдет образцовая Христова невеста.

– У меня нет приданого, – тихо возразила Клэр.

Но меня уже было не остановить.

– Клянусь, я сама за тебя заплачу. Если опекун мне хоть что‐нибудь оставит, я передам часть средств в монастырь.

– Не надо клясться, – остановила меня подруга, чтобы я не дала ненароком обет, который не сумею исполнить.

Однако я ни капельки в себе не сомневалась и не пошла на попятный.

– Как знать, может, Роберваль утонет в море, – прошептала я.

– Боже упаси! – испуганно воскликнула Клэр.

Не упаси, а избави нас от коварного опекуна, молилась я про себя: тогда мне по-детски казалось, что, если Роберваль погибнет в море, мы сможем жить, как только пожелаем.

– Мы с Дамьен уедем за тобой, – продолжала я. – Создадим собственный монашеский орден под названием «Сестры Клэр» и окружим нашу обитель высоченными стенами. Будем славить Деву Марию, шить и гулять вместе, и ни одного мужчину на порог не пустим!

Таким был мой благородный – по отношению к Клэр – план. Вот только опекун не погиб в морских волнах. И у него имелись на мой счет свои соображения.

Глава 4

В январе Дамьен заболела. Ее изнуряли приступы кашля, такие мучительные, что по лестницам она теперь ходила медленно и с одышкой.

– У меня матушка от этого и умерла, – вспоминала она. – Так кашляла, бедная, что дышать не могла толком, да и ходила с трудом, но все равно рвалась в поле работать. И однажды по дороге рухнула замертво. Мы с братом потом сами несли ее тело домой.

– Но мы‐то не в полях, – напомнила я.

– Брату шесть лет было, а мне еще и восьми не исполнилось. А через два года я попала в этот дом.

– Где и останешься, – заверила я ее. – И непременно поправишься.

Но Дамьен без конца воображала картины собственной смерти. Бедная женщина! Не успел до конца пройти кашель, как случилась новая напасть: у нее треснул зуб, да так, что няня вскрикнула от боли. Случались дни, когда она не могла подняться с постели и горестно приговаривала:

– Нет, нельзя мне умирать, пока я тебя не пристроила замуж, а там уж можно и на покой.

– Что ж, тогда я, пожалуй, лучше в девах останусь, – парировала я.

Теперь я меньше думала о себе и больше – о болеющей няне. Я счищала с окна тоненькую ледяную корку, которая образовывалась на внутренней стороне, кормила Дамьен бульоном, читала ей главу про Артемисию из книги про славных женщин, чтобы отвлечь от зубной боли: «Царица сия так сильно любила своего мужа, царя Мавсола, что после его смерти возвела для него пышную гробницу. С той поры все богатые усыпальницы зовутся в память о нем мавзолеями».

– Неужто это и впрямь в книжке написано? – изумилась няня.

– Ну конечно.

– Ты так бойко читаешь, будто от себя говоришь, – похвалила она, а потом поспешно предостерегла: – Только смотри не зазнайся.