– Что ж, ты уже не ребенок, а юная девушка, и нам надо обдумать дальнейшие шаги.

Я опустила взгляд на свои истрепавшиеся рукава. Не зазнайся. Не возгордись.

– Я тебя тут не брошу, – заявил Роберваль.

Эти слова стали как живительный весенний бриз, когда ждешь беспощадного зимнего ветра. Выходит, дела у него пошли в гору, рассудила я, и он найдет мне жениха! Мне живо представились изумрудные поля, на которых резвятся лошади, – наши с мужем общие земли, объединенные после свадьбы, – мой супруг, добрый, благородный и состоятельный, наши румяные ребятишки, играющие в саду, а неподалеку от них – Клэр с матушкой на прогулке и Дамьен, решившая понежиться в лучах солнца. На несколько сладостных мгновений жизнь показалась беспечным летним днем, но тут опекун снова заговорил.

– Ты уже взрослая и поедешь со мной.

Я потрясенно уставилась на него. С ним? А где я буду жить? Какие обязанности лягут мне на плечи? Неужели он, холостой мужчина, который по меньшей мере раз в год уезжает в путешествия, решил сделать из меня служанку? Интересно, я буду жить отдельно и самостоятельно или сопровождать его при дворе? И как будет подано мое присутствие: я останусь его подопечной или он возьмет меня в жены?

– Господин… – начала я. Ни Клэр, ни Дамьен не осмелились бы говорить с опекуном в таком тоне, вот только мне было не до дипломатии: отстаивать мне нечего, обсуждать тоже. – Это ведь мой родной дом. Я не знаю другого.

Опекун откинулся на спинку стула и с любопытством взглянул на меня. Моя дерзость его не оскорбила, но пробудила в нем интерес, точно ему показали зверушку, наделенную даром речи. Он улыбнулся, будто бы даже обрадованный моим отчаянием, и добродушно ответил:

– Ну что ж, раз другого не знаешь, пришла пора узнать.

Тише, сказала я себе. Стой смирно. Не плачь. Ни о чем не моли, сперва надо выяснить, что именно он задумал.

– Это ваше окончательное решение?

– Разумеется. Ты поедешь в Ла-Рошель.

Уловив в его тоне нетерпение, я смиренно опустила голову.

– Могу я узнать, когда состоится переезд?

– Когда я пришлю за тобой, – ответил опекун.

Я быстро обдумала его слова. Получается, от меня не требуют, чтобы я сию же секунду бежала собирать вещи. «Когда я пришлю за тобой» – значит, вскоре он снова отправится в путешествие.

– Я молю об одном, – робко начала я. Роберваль не стал перебивать, а только выжидающе на меня посмотрел. – Разрешите мне взять с собой старушку-няню и учительницу, – я кивнула на мадам Д’Артуа. – И ее дочь. Мы с ней очень сдружились.

– Хорошо, но только на время, – ответил Роберваль.

Я опустилась в глубоком реверансе. Опекун отвел взгляд, не кивнув мне и не поклонившись, и завел разговор с секретарем. Пока Роберваль отдавал распоряжения, я не двигалась с места. Мадам Д’Артуа тихо ждала меня у дверей.

Неужели он готов отпустить нас вот так, без подарка? Что это, забывчивость или знак немилости? Этого я не знала – и вряд ли стоило угадывать. Лучше всего было просто уйти, но я упрямо не сдавалась.

– Что такое? – рявкнул Роберваль. – Что еще тебе нужно?

«Ничего». Именно так прозвучал бы верный ответ: «Ничего, благодарю». Но я пошла другим путем.

– Деньги, – отчеканила я хриплым, оскорбленным голосом.

Мадам Д’Артуа встревоженно переступила с ноги на ногу. Говорить о деньгах вслух – настоящий позор. Это неприлично. Вульгарно. Ну а чем мне платить слугам за дрова и сносную еду? На что купить новую одежду?

– Значит, тебе нужны средства, – медленно произнес опекун.