|
Я тут же бросилась искать место, где няня могла бы отдохнуть. Вокруг нас кипела работа: и шагу нельзя было ступить, чтобы не споткнуться о какие‐нибудь инструменты, куски парусины, мотки веревки или ящики с грузом. Да и дойти от одного конца корабля до другого было непросто. Над нами, точно огромное дерево, возвышалась грот-мачта, а у само́й палубы насчитывалось несколько ярусов. В хвостовой части корабля – или, как ее обычно называют, на корме – располагался квартердек , на котором горстка матросов возилась с канатами, свисавшими с бизань-мачты. Над квартердеком я заметила еще одно небольшое возвышение, с которого моряки, видимо, наблюдали за другими кораблями или надвигающимся штормом. В передней части корабля – или на носу – над палубой высилась фок-мачта, а сбоку имелась пристройка, пугающе нависавшая над самой водой: там находилась комнатка с квадратным столом, стульями и матрасами, где спали члены экипажа.
– Вот, отдохни пока тут, – велела я няне и усадила ее на стул. Дамьен была вся белая как полотно. – Тут ты в безопасности. – Неправда, – простонала она. – Мы ведь уже на борту! Что тут может случиться? На палубе стоял гул голосов, то и дело скрипели доски. Сверху донесся стук шагов капитана и штурмана, но мы не спешили покидать свое убежище и просидели в нем, пока к нам не ворвался мой опекун. – За мной, – скомандовал он. – Неужто никто еще не показал вам вашу каюту? Он провел нас в другой конец корабля, к небольшой лестнице. Роберваль спустился по ней первым, потом протянул руку мне, после чего я помогла Дамьен. Мы оказались в разгороженной шторами комнатке с круглым столом. – Здесь мы едим. Можете присесть, – разрешил опекун. – Вот кровати. – Он отдернул тяжелые занавески и показал нам две койки, прибитые прямо к стенам: там должны были спать секретарь со штурманом. У капитана и опекуна же была отдельная каюта. – А вот ваша комната, – продолжил опекун и открыл раздвижную дверь. За ней нас ждала крохотная каютка, в которой поместилась одна лишь кровать. Когда опекун ушел, Дамьен опустилась на узкий матрас. – Такое чувство, будто я в гробу, – призналась она. Но нам еще повезло: у нашей каюты были и стены, и дверь, а вот будущим колонистам пришлось довольствоваться худшими условиями. Даже те, кто отплывал с женами, вынуждены были ютиться в трюме, по соседству с винными бочками, соленой рыбой, печеньем, инструментами и всякими безделушками, которые Роберваль планировал продавать. Моряки же спали (по очереди, чтобы денно и нощно продолжать надзор за кораблем) прямо на палубе, где придется. Среди них были и мальчишки, и взрослые мужчины, и всех объединяла удивительная отвага. Самым младшим оказался юнга, светловолосый паренек лет десяти. Еще, по сути, совсем ребенок, он был проворен и ловок, как белка, и на моей памяти ни разу не оступился, не упал и не пожаловался, что хочет домой. Прошло три дня. На корабле только и разговоров было что о том, как бы поскорее отчалить. Когда Дамьен запирала дверь в нашу каюту, та превращалась в неприступное убежище. Няня не доверяла матросам и отсиживалась внутри: боялась даже шаг ступить за порог. Но иногда мне удавалось вывести ее поесть или подышать свежим воздухом на палубе – от гнилостной вони, идущей из трюма, и заболеть было недолго. Я как могла пыталась ободрить няню, но стоило нашему кораблю, стоявшему на якоре, хоть немного качнуться, как Дамьен охватывала тревога. Мысли о грядущем путешествии омрачали ее разум. Иногда няня путала день и ночь и даже спрашивала, не умерла ли она – или даже все мы. Каждое утро начиналось с того, что я называла ей сегодняшнюю дату и день недели, а потом мы вместе молились. |
