– Будто держу настоящую драгоценность, – призналась я.

– Так и есть, – улыбнулся Роберваль и забрал астролябию. Впрочем, теперь я боялась одобрения родича ничуть не меньше, чем гнева. Каким бы ни было его настроение – нежным, сердитым, добрым или жестоким, – власть опекуна надо мной ничуть не ослабевала.

– Иди сюда, – приказал он и потащил меня вверх по лестнице, на палубу, где уже стоял секретарь. Дожидаться Дамьен Роберваль не стал.

Когда мы оказались на свежем воздухе, Роберваль кивнул на моряков, которые поворачивали брашпиль.

– Что видишь?

– Моряки поднимают якорь.

– Верно. – Опекун посмотрел вдаль. – «Господь всё промыслительно устроил…» – начал читать он.

– «Одел Он землю в платье из морей…» – подхватила я.

– Именно.

Колонисты радостно улюлюкали, а моряки тем временем в полную силу натягивали паруса. Над мачтами кружили чайки.

– Наконец‐то, – сказал Роберваль, обращаясь к своему секретарю, когда над ящиками, пушками, решетками и клетками с цыплятами, поросятами и козлятами взмыл парус, чистый, новый и белоснежный. Пока мы не сводили глаз с грот-мачты, кто‐то подул в трубу, и на этот сигнал отозвались наши корабли-спутники. Куры и цыплята испуганно запищали и закудахтали, услышав протяжный гудок. Моряки продолжили работу, а колонисты возликовали.

И мы отчалили от Ла-Рошеля, оставив позади каменные башенки, рыбацкие лодки, людные улочки, рыночные прилавки, телеги, золотисто-зеленую мозаику на окне в комнате моего опекуна, его кухню, повариху и кошку.

Роберваль решил подняться на квартердек, а я хотела пойти к Дамьен, но задержалась у бортика, чтобы еще немного посмотреть на порт, на город, на целую страну, которая совсем скоро должна была исчезнуть из виду. Я мысленно прощалась со своим замком, уроками, садом среди каменных стен. С молитвами, музыкой, уроками чистописания. Теперь мне казалось, будто годы, проведенные рядом с Клэр, мне просто приснились.

– Вам страшно? – спросил секретарь, глядя, как удаляется берег.

Я обернулась и окинула взглядом корабль, моряков, груз. Посмотрела на мачты и паруса, на яркие флаги, реющие на ветру, заметила среди них синие знамена с золотыми лилиями – герб моего рода. Эти суда – мое наследство, подумала я. Путешествие оплачено моими деньгами. Вот ведь удивительно: выходит, я стала инструментом собственного изгнания.

– Даже не понимаю, что чувствовать, – призналась я.

– Вам жаль уезжать?

Я попыталась подобрать верные слова.

– Я словно бы превратилась в призрака, и в то же время боюсь утонуть. – Я покосилась на Роберваля, стоявшего на верхнем ярусе палубы и что‐то обсуждавшего со штурманом. – И опекуна тоже боюсь.

Я тут же пожалела о своем признании. Вышло глупо и недипломатично. Но во взгляде молодого человека не было и тени осуждения.

– У вас есть на то свои причины.

Я удивленно повернулась к нему. Когда мы еще жили в одном доме, секретарь часто смотрел на меня с сочувствием, а однажды даже пообещал, что никогда меня не обидит. Но еще ни разу не говорил о своем начальнике прямо.

– Чего он хочет? – спросила я.

– Величия, – ответил юноша.

Ответ сбил меня с толку: слишком уж расплывчатый. Чего мой опекун хочет от меня – вот что мне важно было выяснить. Но я и так догадывалась чего. Сделать меня своей любовницей, но только потом. А пока он выжидал, действовал неспешно и тайно.

– Чего он ждет от нас? – снова спросила я.