Наконец Роберваль смягчился и исполнил мою просьбу.

– Ладно, пусть сегодня придет, а там посмотрим.

Сидя рядом с Дамьен за столом, я молила Небеса о том, чтобы ей снова не стало плохо, но качка была такой сильной, что даже посуда позвякивала. Я взяла няню за руку и ласково попросила попробовать немного мяса и эля. Остальные же ели так, будто ветер вовсе и не раскачивал наш корабль.

После обеда штурман с секретарем решили сыграть в шахматы. Я впервые наблюдала за этой игрой, хотя Клэр мне про нее рассказывала. Расспрашивать о правилах я не решилась, но с любопытством следила за игроками. Когда секретарь переставил фигурку, похожую на башню с зазубренной верхушкой, я не сдержалась и выпалила:

– Разве замки могут двигаться?

Штурман улыбнулся, а секретарь уже собрался пуститься в объяснения, но тут опекун заторопил игроков. Ему не нравилось, что они уделяют шахматам столько времени – и что я задаю вопросы.

– Закругляйтесь уже, – велел Роберваль, пока секретарь задумчиво разглядывал доску. Еще до конца игры мой опекун верно предсказал ее исход, а потом объявил, что пришло время для музыки.

Его молодой помощник достал свою цистру – инструмент с длинным грифом и округлым корпусом, напоминающим по форме тыкву, – покрутил колки, украшенные резной слоновой костью, настроил все восемь струн и заиграл гальярду . Пальцы юноши ловко бегали по грифу, и каждая нота звучала светло и легко. Даже Дамьен и та подалась вперед, плененная музыкой. Мелодия была знакомая, беззаботная, и на миг мы даже позабыли про качку. Увы, совсем скоро прозвучал последний аккорд. Мы захлопали в ладоши, мечтая, чтобы секретарь сыграл нам еще.

– Красота! – похвалил штурман.

– Давай на бис! – вторил ему капитан.

– Нет, – отрезал Роберваль.

Сперва я подумала, что его рассердили наши аплодисменты, но нет: дело было в секретаре. Роберваль подозвал юнгу и велел принести другой инструмент – его собственную цистру. У нее гриф был покороче, а спинка казалась чуть более плоской. Опекун настроил инструмент и стал учить секретаря, как нужно было сыграть гальярду.

– Чище. Веселее, – приговаривал он, умело и уверенно перебирая струны. Ритмичная мелодия тут же заполнила кают-компанию. – Слышишь? – спросил мой родич у секретаря. – А этот фрагмент играется быстрее и громче. – Ноты сыпались из-под его пальцев яростным каскадом, все звонче и звонче. Если гальярда секретаря была воздушной, то у опекуна она получилась пламенной. И, честно говоря, на цистре он играл ничуть не хуже, чем на верджинеле. Ему не хватало легкости, какая была у его помощника, зато его музыка была преисполнена страсти. В ней – как и во всем, что делал Роберваль, – сквозило бесстрашие, и я невольно заслушалась.

Глава 15

Моряки любили петь, играть в кости и болтать обо всяких диковинках. Они рассказывали о летающих островах и белых скалах, о краях, где стоит такой холод, что даже волны и те замерзают, а ледяные горы наползают друг на друга и разбивают всмятку корабли. Бедствия были их излюбленной темой, и они с восторгом вспоминали о поломанных мачтах, о кораблях, рассеченных пополам хищными рыбами с острыми зазубринами на спине, о пассажирах, сожранных шипастыми крокодилами.

Когда я проходила мимо, моряки понижали голос: они знали, что хозяин может наказать их даже за один только взгляд на меня. Вот только на «Анне» трудно было найти укромное местечко вдали от чужаков, поэтому до меня все равно долетали обрывки их историй, а однажды я даже нарочно вышла на квартердек, чтобы послушать, о чем говорят члены экипажа. В тот день я узнала о змеях, в два счета разгрызающих корпус корабля, словно грецкий орех, и о рыбах с гигантскими челюстями, способных заглатывать суда целиком.