Иногда я представляла себе, что все еще обойдется, что опекун устанет от меня – или от моей глупости – и найдет корабль, на котором я отправлюсь домой. А порой пыталась убедить себя, что в Новом Свете мне страшиться нечего, ведь Роберваль чтит Бога и закон. Но все равно никак не могла отделаться от гнетущего предчувствия. Я понимала: он заставит меня жить с ним.

– Жаль, что нельзя у нас тут Деву Марию поставить, – посетовала Дамьен. Увы, образ, как и мой верджинел и прочий багаж, хранился в другом отсеке. Мы не могли ни взглянуть на священный лик, ни преклонить колени в молитве, как делали дома: для этого каюта была слишком уж тесной. Только и оставалось, что молиться шепотом прямо в постели.

– «Господь – Пастырь мой, мне подаст все, что нужно, – прочитала я по памяти. – К пастбищу пусть укажет, да к чистым ручьям…»

– Не сыскать тут чистых ручьев, да и до пастбищ далеко, – запричитала Дамьен. – Вот бы сейчас домой, в родную часовню…

– И книжку про славных дам почитать.

– О да! – подхватила няня. – Неужели ты ничего оттуда не помнишь?

– Дай подумать.

– Там про добродетельных женщин, – подсказала няня.

Я улыбнулась в темноте.

– Да-да, кое-что припоминаю.

Я рассказала ей о Памфиле, которая, наблюдая за гусеницами, поняла, как изготавливать тончайший шелк; об Эсфири, которая спасла еврейский народ от гибели и помогла ему добиться царских почестей; о Дидоне, которая так любила своего супруга, что бросилась в огонь, когда он ее оставил.

– Большой грех, – заметила Дамьен, приподняв бровь.

– Эней ее бросил, – напомнила я. – Так что ее поступок можно понять.

– И пускай бросил. Это не оправдание. Какая жуткая история!

– Я думала, Дидона – твоя любимая героиня.

– Вот уж нет. Она же язычница!

– О ком дальше рассказывать, о Саре или о Ребекке?

– Лучше про Руфь, – попросила няня.

– Она была столь благочестива и добродетельна, что после смерти супруга осталась жить с его матерью и еврейским народом, к которому та принадлежала.

– А еще она собирала остатки урожая с полей великого царя, – припомнила Дамьен.

– Именно. Она пробралась ночью к сборщикам урожая и легла спать у ног их предводителя. Проснувшись, он увидел ее и решил взять в жены.

– Ах, Руфь, – с чувством сказала Дамьен, – ты никогда не теряла веры, и Господь не забыл тебя.

Вскоре няня наконец задремала, но я никак не могла уснуть. Если я сохраню чистоту, как Руфь, и верность, как Дамьен, тогда Господь меня не оставит? Тогда он поможет мне? Я и рада была в это верить, вот только никак не получалось. Да, подлинная праведность рассеивает тьму, но мне до нее было слишком далеко. Я закрыла глаза, но сон так и не пришел.

На рассвете я встала с кровати и оделась, тихо выбралась на палубу, а потом, поплотнее запахнув плащ, залезла на квартердек, чтобы полюбоваться океаном.

На смену караульному, следившему за морем ночью, заступил утренний дозорный; небо окрасилось розовым. Но не я одна любовалась этой красотой: у бортика стоял секретарь.

– Что вы тут делаете? – бездумно спросила я.

Он вздрогнул от неожиданности, потом учтиво мне поклонился и отступил на пару шагов, чтобы я могла встать рядом.

– Да так, не спится.

На спокойные воды лился бледный утренний свет.