В тот вечер за ужином я не смела поднять глаз на секретаря и сидела опустив голову, пока судовое начальство обсуждало, не присоединиться ли к Картье и колонии, которую он основал.

– Поглядим, что там за золотые жилы он нашел в Сагинее, – сказал Роберваль.

– Если вообще нашел, – заметил штурман в своей осторожной манере.

– Плохой из Жака Картье дипломат, – продолжал мой опекун. – Он разозлил воинов-дикарей, а мы поступим мудрее: возьмем с собой местных, когда отправимся в глубь материка.

– Вы не боитесь, что они нас предадут, если мы их пустим на борт? – спросил капитан.

– Нас все равно больше, – возразил Роберваль. – Да и запугать туземцев можно в два счета. Они же ни разу не плавали на таких больших кораблях, как наш, и не видели столько ружей и пушек.

– Вы тоже многого пока не видывали, – спокойно напомнил штурман.

Роберваля обидели его слова.

– Думаешь, это меня пугает? – гневно спросил он.

– Нет-нет, что вы, – пошел на попятную Жан Альфонс.

Капитан поспешил направить разговор в более безопасное русло.

– На канадских землях обитают диковинные существа, я их сам видел. Бегемоты весом под две сотни фунтов, если не больше; клыки у них длинные-длинные, фута в три, а шкура такая толстая, что копьем не пробить.

– Значит, будем в них стрелять из пушек, – определил опекун.

– Если сейчас подходящий сезон для охоты на этих зверей, – протянул капитан.

– И как же вы заранее просчитаете, подходящий он или нет? – с усмешкой спросил Роберваль.

– Через пять недель всё увидим своими глазами, – поспешил вмешаться штурман.

Пять недель. Секретарь вскинул глаза, но ничего не сказал. В этом мы с ним были похожи: вмешиваться в разговоры за опекунским столом мы не могли.

– Если ветер не ослабеет, – заметил капитан.

– Полагаю, этого не случится, – сказал штурман.

– Как по-вашему, завершим ли мы плавание за восемь недель? Каковы ваши ставки? – спросил Роберваль.

– Ставок я делать не буду, – твердо сказал Жан Альфонс.

– Вы сомневаетесь.

– Нет. Просто не люблю азартные игры, – холодно осадил его штурман.

– Что ж, тогда пусть будет музыка, – объявил опекун.

Секретарь скользнул за шторку, которой была занавешена его койка, и достал свой инструмент. Из-под его пальцев полилась легкая, воздушная, беззаботная мелодия, но взгляд так и остался серьезным и вопрошающим. Мне вдруг захотелось, чтобы мы снова остались наедине и закончили начатый разговор. Чтобы юноша снова признался мне в любви, не боясь, что я отругаю его за это. Его слова действовали на меня удивительным образом: погружали в грезы наяву, смущали, притягивали. Они одновременно и пугали меня, и наполняли радостью – такой, что я даже переставала понимать, когда стоит всерьез их обдумать, а когда пропустить мимо ушей. Юноша, привыкший восхищаться мной издалека, поработил мое воображение. Его музыка звенела, точно серебряный колокольчик. А взгляд был направлен лишь на меня.

Глава 16

На следующее утро я проснулась рано, но не смогла ни выйти на квартердек, ни заговорить с секретарем. На палубе трудилась большая толпа моряков, да и опекун не отпускал меня от себя. Днем он велел почитать ему псалмы. Пока я выполняла задание, он испытующе меня разглядывал. Если я читала четко и не сбивалась, он довольно улыбался.